Сибирская Заимка
Женское движение
в Сибири…
Присоединение
левобережья
Среднего Енисея…
   zaimka.ru / Архив 1998-2011 гг. / Сибирь советская / …№6, 2001  

Спецпроекты:
Konkurs.Zaimka.Ru
Сообщество комьюнитиzaimka

Подписка на новости:
Сервис Subscribe.ru
[описание рассылки]

Сельскохозяйственная колонизация Северного Сахалина в эпоху нэпа как фактор советизации острова.

Карлин К. Г.

ВЕРСИЯ ДЛЯ ПЕЧАТИ

 Поделитесь с друзьями:

Печатный аналог: Карлин К.Г. Сельскохозяйственная колонизация Северного Сахалина
в эпоху нэпа как фактор советизации острова // Дальний Восток России на рубеже тысячелетий:
социально-экономические и политико-правовые проблемы.
Материалы межрегиональной научно-практической конференции
18-19 апреля 2000 года, Вып.2, Хабаровск, 2000, С. 192 – 202

Во все времена освоение природных богатств Дальнего Востока упиралось в проблему малонаселенности региона, решение которой зачастую имело не только экономические, но и политические последствия. Не стал исключением и ХХ век. В 1925 г. в докладе, подготовленном Дальревкомом по вопросу нового районирования Восточной Сибири и Дальнего Востока, говорилось, что возрастающая роль Тихого океана в мировой экономике требует превращения дальневосточного края «в политический и хозяйственный аванпост СССР». Именно на это и была нацелена реализация кампании колонизации Дальнего Востока советской Россией, которая началась с 1925 года сельскохозяйственным этапом. Колонизация преследовала важные государственные интересы: «расширение использования естественных ресурсов и хозяйственное укрепление»[1] отдаленных и слаборазвитых территорий; снятие социальной напряженности в районах европейской части СССР, где аграрное перенаселение, сельская безработица и крестьянская миграция стали постоянной угрозой нарушения «смычки» между городом и деревней[2]; укрепление собственной продовольственной базы дальневосточного региона. В отношении Северного Сахалина, только в мае 1925 г. освободившегося от иностранной оккупации, колонизация ко всему прочему должна была стать первостепенным фактором советизации острова и преградой на пути его «японизации» в связи с подготовкой и подписанием концессионного соглашения. При этом очень важно отметить, что процесс советизации включал в себя отнюдь не только приведение жизни Северного Сахалина в соответствие с нормами и законами государства рабочих и крестьян, но и мероприятия направленные на нейтрализацию возможного противостояния новой власти со стороны местных жителей острова, настороженно и даже враждебно встретивших представителей Москвы и Хабаровска[3]. Поэтому не удивительно, что старожилы Сахалина удостоились со стороны большевиков серьезных подозрений в «японофильских» настроениях. Секретарь Сахалинского бюро РКП/б/ от 21 июля 1925 г. отмечал: «Без сомнения у японцев широкая агентура не в смысле контрразведочном, а часть населения... жалеет о снятии оккупации»[4]. Такая позиция подкреплялась и конкретными действиями. В октябре 1925 года сахалинские большевики «в целях очистки острова от наиболее активного белогвардейского элемента» просили Дальбюро ЦК РКП/б/ дать возможность выслать лиц «ведущих антисоветскую агитацию, не связанных с островом и склонных к авантюрным выступлениям». Однако, и для без того малонаселенной территории это решение не годилось. Лучшим выходом из создавшейся ситуации здесь могло стать массовое заселение Северного Сахалина гражданами лояльно настроенными по отношению к советскому государству. Поэтому, надо полагать, есть все основания не только согласиться с мнением исследователя, что при планировании и осуществлении переселения «местное старожильческое население, как в силу своей малочисленности, так и по «идейным» и «классовым» соображениям в расчет не принималось»[5], но и добавить, что сама кампания по колонизации Сахалина была направлена против этой части островного общества. Ко всему прочему, политическая сторона дела, прошедшая красной нитью, через всю кампанию колонизации, стала основной причиной той поспешности и непродуманности, с которой советская власть в центре и на местах приступила к реализации плана заселения северной части Сахалина.

Переселенческая политика советского государства в этот период основывалась пока на добровольном принципе, поэтому Москве необходимо было позаботиться о создании на острове благоприятной атмосферы для колонистов, что в условиях природно-климатической специфики Сахалина и ограниченных ресурсов государства, сделать было крайне тяжело. Советская власть, обеспокоенная растущим влиянием Японии, вынуждена была укреплять свои позиции в той части острова, о которой еще Чехов А.П. сказал «...по своим климатическим и почвенным условиям совершенно непригодна для поселения». Однако времена изменились. В 20-е годы ХХ столетия суждения ученых были не так категоричны, как известного писателя. В своих исследованиях они доказывали невозможность только аграрной колонизации советской части Сахалина[6]. Глава экспедиции Наркомзема, изучавшей природно-климатические, демографические и экономические условия острова, ленинградский профессор Красюк А.А. в одном из отчетов писал: «на Сахалине не может иметь чисто земледельческая колонизация. Удобных земель... - ничтожный процент (в среднем 4-5%), а климатические условия не могут считаться достаточно благоприятными для сельскохозяйственного промысла... здесь возможна колонизация или промыслово-земледельческая или даже для многих районов чисто промысловая». Представители власти и колонизационных органов Хабаровска и Александровска в целом были солидарны с мнением ученых и признавали, что аграрное переселение на Сахалин ограничивается «совершенно ничтожной цифрой» в 1363 двора, или 6815 едоков. Природные трудности заселения острова тесно взаимодействовали с проблемой «психологического характера», на которую указывал председатель Сахревкома Рафаил Шишлянников. По его словам, ее сущность кроется в «представлении на материке Сахалина, как места каторжных работ»[7].

Созданию благоприятных условий для колонизации и поощрению интереса российских крестьян к советской части Сахалина должны были способствовать предоставленные государством льготы. В надежде на то, что центральная власть уделит должное внимание предложениям с места, свои мнения по этому вопросу высказали краевые и окружные чиновники. Они считали необходимым для каждой семьи «колониста» выделить со стороны государства материальную помощь в размере 1500 рублей, обеспечить их долгосрочной ссудой и бесплатным проездом, освободить от воинской повинности и от всех государственных налогов, организовать бесплатное пользование лесом и другими природными богатствами, осуществлять ввоз товаров на безакцизной и беспошлинной основе[8]. Памятуя о политической атмосфере на острове, Сахревком просил особо обратить внимание на подбор переселенцев. «Нам нужны сюда не просто переселенцы, но переселенцы достаточно политически устойчивые или, во всяком случае, вполне лояльные к советской власти»[9]. Кроме льгот, для успешного закрепления колонистов на Сахалине на местном уровне предлагали еще целый ряд мероприятий. По мнению Красюка А.А. «нецелесообразно привлекать переселенцев» без организации «стационарного изучения динамики метереологических факторов и агрокультурной пригодности района с опытной постановкой сортоиспытания и полеводства», без «скорейшего учреждения гидрометрических пунктов с детальной научноразработанной программой», без проведения «усиленного дорожного строительства» и «предварительной подготовки земельного фонда», без «предоставления готового строительного материала и требуемого количества скота» и без «производства мелиоративных работ». Однако, было бы наивно надеяться на проведение государством хотя бы части этих мероприятий, безусловно, необходимых и способствующих укреплению положения колонистов и советской власти на Северном Сахалине.

На что же в действительности могли рассчитывать переселенцы, решившиеся обустроиться на острове?

26 ноября 1926 г. и 1 февраля 1927 г. было принято два постановления, узаконившие перечень льгот для переселенцев советской части Сахалина. Даже беглый просмотр документов показывает насколько сильно разняться между собой представления об островной жизни в Москве и на Дальнем Востоке. Переселенцам возвращалась стоимость проезда всех членов их семей, багажа, сельхозинвентаря и домашней скотины. Они освобождались от единого сельскохозяйственного и промыслового налогов сроком от 10 до 15 лет, а так же от военной службы. Все эти льготы распространялись только на плановых или, как в то время говорили, «предварительно зачисленных» колонистов. В 1926/27 гг. таких переселенцев оказалось всего 1/3 от общего числа[10], а значит, большая часть прибывших в этот период не могла рассчитывать на предоставленные государством льготы. Но даже плановые колонисты, добиравшиеся на Дальний Восток из различных регионов России по льготному тарифу, должны были потратить значительные суммы на проезд. Так по подсчетам исследователя, переселенец из Новосибирской области затрачивал на перевозку семьи из пяти человек только до Владивостока 683 рубля[11]. Цифра для того времени существенная, поэтому неудивительно, что крестьяне прибывающие на Сахалин, были, не только физически обессилены, но и материально обнищавшие, поскольку вынуждены были в дороге продавать свой инвентарь и домашнюю скотину.

Как удалось выяснить, освобождение от воинской повинности имело негативное воздействие на контингент переселенцев прибывающих на остров в рамках аграрной колонизации. Представитель ГПУ в 1928 г. отмечал, что этой льготой поспешила воспользоваться «публика», далекая от сельского хозяйства и «фактически скрывающаяся от призыва в армию». Особо отмечалось «враждебное» отношение этой части переселенцев к представителям советской власти на Сахалине[12].

Все водворившиеся колонисты вместе с землей получали право на бесплатное использование «в строительных нуждах леса на корню» и получение «сельскохозяйственного кредита в размере 600 рублей» на семью. Сумма кредита определялась имущественным положением переселенцев и характеристикой отводимых участков земли. В переселенческом участке Александровска колонисты также получали ссуду для обустроиства на первое время, размер которой сначала составлял 200, а затем - 300 рублей. Однако только часть ссуды выдавалась на руки, другая часть шла в счет снабжения переселенцев товаром и инвентарем. Суммы полученных денег не соответствовали реальным потребностям крестьян, оседавших на Сахалине. По минимальным ценам на первые два года им требовалось 1500 рублей, которые складывались из следующего: строительство дома - 250 рублей, покупка домашней скоты - 580 рублей, покупка сельхозинвентаря - 270 рублей, стоимость продовольствия на два года - 570 рублей. В итоге многие переселенцы так и не приступали к освоению полученных земельных участков, а шли на промыслы, которые оставались единственной возможностью прокормить семью.

Таким образом, можно констатировать, что предоставленная государством помощь не могла способствовать крепкому закреплению на острове населения, прибывшего с материка. Тем самым создавались предпосылки того, что процесс советизации Северного Сахалина может затянуться, натолкнувшись не только на «враждебное» отношение старожилов, но и на недовольство новоселов.

Не способствовала более лучшим результатам колонизации и общая организация переселенческой кампании. Руководствуясь политическими соображениями и задачей противостоять «влиянию японцев, которые с получением концессий могут оказаться фактическими хозяевами Сахалина»[13], центральные и местные власти форсировали темпы колонизации острова. Как следствие, многочисленные мероприятия, связанные с переселением проводились поверхностно и с нарушением последовательности. Само решение Сахревкома об открытии острова с 1 мая 1926 год для свободного заселения показывает, насколько местное руководство не было готово к намеченному мероприятию. Только 27 апреля островной ревком начал планировать первые организационные мероприятия, связанные с переселенческой кампанией.

Еще одним примером спешки и непоследовательности проводимых мероприятий является деятельность на Северном Сахалине Приморской переселенческой партии под руководством Верховского. Ее работы по «отграничению» и подготовке земельного фонда шли, намного опережая изучение этих участков экспедицией Наркомзема. Эта тенденция, по заявлению Красюка А.А., оставалась неизжитой в течение всех двух лет его работы на острове. Важно отметить, что такой характер проведения переселенческой кампании был присущ всем районам Дальнего Востока, что явствует из отчета краевого Переселенческого Управления[14]. Это еще раз показывает насколько неподготовленным оказалось советское государство к проведению столь важного для него мероприятия, как заселение и освоение дальневосточного региона.

Аграрное переселение на Северный Сахалин началось тогда, когда никаких действий по подготовке земельного фонда произведено не было, поэтому выходом из создавшегося положения стало использование земельных участков еще дореволюционной заготовки и проведения процедуры «доприселения» новоселов в старожильческие селения. Сахревком, не имея на руках точных результатов исследования островного сельского хозяйства, решил ограничить доприселение «800 душами», которые увеличили бы численность населения старожильческих деревень на 135%[15]. Есть все основания считать, что доприселение и связанное с ним изъятие излишков земли, которое осуществлялось по статье 46 Земельного Кодекса РСФСР, стали факторами возникновения и эскалации конфликта между старожилами острова и колонистами. О масштабах этой кампании говорит тот факт, что за 1926/27 гг. на изъятых землях и дореволюционных участках для переселенцев было заготовлено 19917 гектаров земли на 2380 едоков. Еще 2397 гектара, включенные в фонд доприселения, пока оставались в пользовании прежних хозяев[16]. Все эти мероприятия проводились на основе поспешного и неточного определения старых межевых границ и «норм земельной обеспеченности».

Должного внимания не было уделено знакомству на материке потенциальных переселенцев с географическими и климатическими особенностями дальневосточного региона и Сахалина, в частности. Дальневосточной Переселенческое Управление, на которое была возложена эта деятельность, фактически игнорировала ее. Как следует из отчета Переселенческого отдела Далькрайисполкома, только 5% переселенцев получили информацию о местах возможного водворения от представителей колонизационных органов. Образовавшийся информационный вакуум естественным образом заполнили слухи (65,6%)[17]. В результате для многих новоселов погодные и географические условия региона оказались настоящей неожиданностью, которые приводили к возвращению людей обратно. Однако, по всей видимости никаких выводов из этого не делалось. Во всяком случае, если в 1925/26 гг. 22,8% переселенцев, покидавших Дальний Восток, заявило, что одной причин «обратничества» является климат и непогода, то в 1928/29 гг. эта цифра уже составляла 57,2%[18]. Для сахалинских переселенцев очень трудным оказался 1927 год, когда крайне снежная зима, холодная весна и наводнение не дали возможность провести полный объем сельскохозяйственных работ.

Все же определенная часть крестьян советской России пытались осесть и прочно связать свою судьбу с Северным Сахалином. В среднем за период с 1926 по 1930 гг. таких людей от общего числа водворившихся было 58%. Для преодоления трудностей аграрного освоения острова часто переселенцы шли на создание коллективных хозяйств - артелей и коммун. В 1927 г. таких хозяйств насчитывалось с десяток. Создание коллективных хозяйств поощрялось местной власть. Для них, например, выделялась льготная ссуда сроком на 15 лет под 2,5% годовых. Однако, для большинства хозяйств колонистов 1928 год оказался роковым, когда на острове осталось всего две их коммуны. Причинами распада сельхозобъединений, по мнению исследователя стали: отсутствие собственного капитала, не эффективное использование кредитов, имущественное неравенство членов хозяйств, а также стремление переселенцев объединиться только ради получения государственной помощи[19]. Последнее доказывает, что государство не сумев создать благоприятные условия для аграрного переселения на остров, столкнулось с проблемой подбора кадров колонистов. Секретарь Сахалинского окружного бюро ВКП/б/ Конюхов по этому поводу в письме Гамарнику Я.Б. писал: «на Сахалин с Амура... едет публика, в лучшем случае жившая в условиях, не подходящих для Сахалина, а в худшем, это бывшие контрабандисты, которые едут, зачем угодно, но не заниматься земледелием»[20]. Еще один местный коммунист выразился более резче, охарактеризовав прибывающих людей как «материковый отброс». Это явление негативно отразилось на советизации острова и формировании сахалинского общества. «Миграционные процессы 20-30-х годов, как пишет сахалинский исследователь, способствовали маргинализации и люмпенизации населения острова, что имело печальные последствия для морально-нравственного уровня наших земляков»[21].

Успех переселенческой кампании на Северном Сахалине был немыслим без преодоления еще целого комплекса проблем. Наиболее острыми из них были: неразвитость социальной инфраструктуры; высокая стоимость жизни; проблема снабжения населения продуктами и товарами; отсутствие устойчивой связи с материком и каких-либо дорог внутри острова. Надо отдать должное местным властям, которые, не встречая должного внимания в центре, настойчиво пытались изменить складывающуюся ситуацию разными мерами, порой даже самыми отчаянными.

Устройство переселенцев на новом месте во многом зависело от решения жилищной проблемы. Жилая площадь на Северном Сахалине только немного превышала 2 кв. метра на одного человека, люди жили в не утепленных бараках, по несколько семей в одном помещении, на чердаках, и даже в шалашах и землянках. В несколько лучшем положении оказывались колонисты, доприселявшиеся к старожилам в полуразрушенные заброшенные постройки. Островные власти пытались решить жилищную проблему с помощью строительства бараков на 8-10 семей, но коренным образом это ситуацию не изменило.

Серьезной трудностью для острова оставалось снабжение населения, кризис которого после введения государственной монополии на внешнюю торговлю угрожал перечеркнуть все усилия государства по осуществлению капании аграрной колонизации Северного Сахалина. Отсутствие свежих продуктов питания приводило к массовому авитаминозу, цинге и другим заболеваниям среди переселенцев[22]. Местный ревком и другие заинтересованные организации, опираясь на опыт предшествующих десятилетий, сумели убедить центральную власть распространить на остров режим порто-франко, что было зафиксировано в постановлениях СНК СССР от 24 ноября 1925 г. и 7 мая 1926 г. Однако, изначально оказавшись под идеологическим прессом, мероприятия безакцизной и беспошлинной торговли не смогли проявить весь свой потенциал и в итоге оказались свернутыми[23].

Сдерживающим фактором освоения и колонизации острова явилось отсутствие широкой сети внутренних дорог и морского порта. Сахревком не раз поднимал эту проблему перед краевой и центральной властью. Так, сразу же после принятия северной части острова от японцев он стал требовать в целях «успешной колонизации» проведения ремонта 250 верст дорог в различных районах Сахалина. К сожалению, данная проблема продолжала долгие годы оставаться актуальной для острова. Уже в 1929 году I окружной съезд Советов одной из задач пятилетнего плана развития округа поставил строительство «Александровского порта и портовых сооружений в заливах Чайво и Байкал, изыскание и постройку железнодорожных путей, широкое грунтовое дорожное строительство»[24].

Таким образом, Северный Сахалин во второй половине 20-х годов оказался до конца не подготовленным к осуществлению переселенческой кампании. К проблемам природно-географического характера добавились многочисленные трудности, обусловленные политической стороной дела, поспешности проведения процесса заселения острова и противоречиями нэпа. Ресурсы советского государства не соответствовали выдвигаемым задачам, поэтому первые результаты переселения оказались малоутешительными.

Адекватной реакцией прибывших крестьян на неудачи и просчеты в проведении переселенческой кампании стало бегство с мест водворения. По отчету Переселенческого отдела Далькрайисполкома число покидавших Северный Сахалин каждый год сильно менялось, но при этом оно всегда оставалось высоким. Процент обратничества к числу водворившихся крестьян составил: в 1926/27 - 26,3%, в 1927/28 - 115,4%, в 1928/29 - 60%[25]. В результате население советской части острова росло очень медленно и на 1 января 1929 г. оно составило всего 26,5 тыс. человек. Эта ситуация была вдвойне невыгодна для советской России, если учесть резкое осложнение международных отношений в конце 20-х годов, в том числе и в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Соперничество России, Японии и Китая на дальневосточных рубежах складывалось пока в пользу двух последних держав. Их положение усиливалось, что подтверждают результаты колонизации. Если Россия переселяла на весь свой Дальний Восток только 30-40 тыс. человек в год, то Япония на Южном Сахалине ежегодно закрепляла по 20 тыс. своих граждан, а Китаю удавалось на северные границы государства перемещать около 1 млн. человек каждый год. Все это беспокоило центральную и краевую власть и не зря Наркомзем РСФСР в конце 1929 года как бы подвел итог: « ... с той экономикой и людскими ресурсами, какие имеются сейчас в Дальневосточном крае, мы не можем себя чувствовать на востоке достаточно прочно»[26].

На Северном Сахалине положение осложнялось тем, что советской власти не удалось коренным образом изменить отношение к себе старожильческого населения. Ко всему прочему, контингент переселявшихся на остров людей не давал возможности опереться на них в процессе советизации. В апреле 1928 г. Сахалинское Окружное Бюро ВКП/б/ принимает резолюцию, характеризующую политическое состояние островной деревни следующим образом: «зажиточная часть крестьянства, а под ее влиянием и часть бедноты до настоящего времени еще не изжили японофильского настроения».

К концу 20-х годов изменение принципов и содержания переселенческой кампании стали насущной потребностью. Однако их осуществление не столько учитывало уроки прошедшей кампании, сколько идеологические требования форсированного развития страны. Политическая конъюнктура продолжала играть главную роль в резком увеличении плана заселения Дальнего Востока. Всесоюзный Переселенческий Комитет, отстаивая повышение потока в регион до 1200 тыс. человек, обуславливал это «не только интересами обороноспособности СССР» и «экономическими соображениями, но и судьбой революционного движения на востоке»[27].

В рамках форсированной индустриализации стали происходить изменения в переселенческой кампании Северного Сахалина. Дальневосточное Переселенческое Управление, предлагая закрыть для заселения остров в 1929 г. и снова его открыть «на новых основания» в следующем году, вынуждено было признать, что «трехгодичный опыт колонизации Сахалина выявил полную непригодность ставки на сельскохозяйственную колонизацию»[28]. Таким образом, высказанные еще на начальном этапе переселенческой кампании, но так и не услышанные, мнения ученых о невозможности чисто аграрного заселения советской части Сахалина полностью подтвердились практикой прошедших лет.

На местном уровне, видимо устав от постоянных проблем с обустройством колонистов, стали все больше говорить об их «неблагодарности» и необходимости принятия мер к принудительному оседанию прибывающих переселенцев. На уже не раз упомянутом заседании Сахалинского Окружного Бюро ВКП/б/ один из коммунистов в сердцах заявил: «население Сахалина... значительно избаловано нами. Отсутствие на Сахалине воинской повинности, сельхозналога, порто-франко и прочие поощрения создают у населения большие аппетиты, повышенные претензии, а отсюда и частые недовольства нами». Дальневосточное Переселенческое Управление и Переселенческий отдел Далькрайисполкома в это же время предлагают отказаться от практики применения «традиционного ходачества», которое давало крестьянам определенную свободу выбора и изменения места водворения. Вместо этого в крае предлагали прибегнуть к «жесткому размещению переселенцев в заранее установленных районах», что «позволило бы избежать того бегства, которое мы наблюдаем за последние годы»[29].

Для оздоровления ситуации с заселением властями все чаще предпринимаются попытки применить меры запретительного характера. Далькрайисполком весной-летом 1929 года, опираясь на опыт Якутской АССР, настойчиво просил СНК РСФСР и Президиум ВЦИК дать ему право «ограничивать въезд безработных и внеплановых переселенцев» на территорию Камчатки, Сахалин, Охотского побережья и в Николаевск на Амуре. Однако эта мера противоречила политике центра по массовому заселению края, поэтому была отклонена[30].

Невозможность создания нормальных условий на Северном Сахалине для колонистов толкало государство со всей серьезностью рассматривать вопрос об использовании на острове «труда осужденных к лишению свободы и содержащихся в местах заключения НКВД и ОГПУ». Правда, от такого решения пришлось отказаться, видимо по причинам, связанным с государственной безопасностью. В итоге, отменив индивидуальное заселение в 1930 г., государство делает ставку на переселения в дальневосточный регион целых коллективных хозяйств и демобилизованных солдат. Столь проверенные и преданные советской власти кадры легко поддавались управлению, были менее прихотливы к условиям жизни и труда, чем «неорганизованное» крестьянство, и способствовали нейтрализации «враждебных настроений» старожильческого населения. К тому же подобное решение полностью соответствовало задачи подготовить «Дальний Восток... к военным испытаниям», к отражению возможной агрессии внешних врагов, выдвинутой 8-ой Дальневосточной краевой партийной конференцией.

ПРИМЕЧАНИЯ:

  1. Крылов Л.В. Контрольные цифры развития и строительства народного хозяйства Дальне-Восточного Края на десятилетие 1926/27-1935/37 гг. // Экономическая жизнь Дальнего Востока. 1927. №1-2. С. 21.
  2. См.: Быстрова И.В. Россия в эпоху нэпа. Исследования советского общества и культуры // Отечественная история. 1994. №4-5. С. 265.
  3. См.: Карлин К.Г. Советская власть и северосахалинское общество весной 1925 года // Социально-гуманитарное знание: проблемы научной и учебной организации: Сб. науч. трудов / Под ред. А.А. Додонова. Хабаровск, 1999. С. 155-162.
  4. СЦДНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 2в. Л. 126.
  5. Высоков М.С. Советская колонизация на рубеже 20-30-х годов: выбор пути // Славяне на Дальнем Востоке: проблемы истории и культуры. Докл. и сообщения науч. конф. 7-8 октября 1993. Южно-Сахалинск, 1994. С. 100.
  6. См.: Дербер П. Демография и колонизация Дальнего Востока // Новый Восток. 1925. №1(7). С. 113; Ярмош А. М. Колонизация Дальне-Восточного Края. Владивосток, 1926. С. 25; Он же. Сахалин как колонизационный объект // Экономическая жизнь Дальнего Востока. 1926, №4. С. 84.
  7. ГАСО. Ф. 1038. Оп. 1. Д. 53. Л. 2.
  8. См.: РГИА ДВ. Ф. 2436. Оп. 4. Д. 53. Л. 49-51.
  9. Там же. Ф. 1763. Оп. 1. Д. 183. Л.29.
  10. Подсчет автора по: РГИА ДВ. Ф. 3942. Оп. 3. Д. 1. Л. 37.
  11. Щеглов В.В. Эволюция государственной политики формирования населения Сахалинской области (1925-1998 гг.): Дис. ... канд. истор. наук. Южно-Сахалинск, 1999. С. 46.
  12. ГАХК. Ф. 2. Оп. 1. Д. 107. Л. 20.
  13. ГАСО. Ф. 1038. Оп. 1. Д. 53. Л. 5.
  14. РГИА ДВ. Ф. 2436. Оп. 1. Д. 325. Л.1.С. 202.
  15. СЦДНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 1з. Л. 61.
  16. РГИА ДВ. Ф. 2436. Оп. 1. Д. 325. Л.1.
  17. См.: РГИА ДВ. Ф. 3942. Оп. 3. Д. 1. Л. 55.
  18. Подсчет автора по: РГИА ДВ. Ф. 3942. Оп. 3. Д. 1. Л. 12-13.
  19. См.: Лисицина Е.Н. Переселенческая политика на Сахалине в 20-е годы // Славяне на Дальнем Востоке: проблемы истории и культуры. Докл. и сообщения науч. конф. 7-8 октября 1993. Южно-Сахалинск, 1994. С. 110.
  20. ГАХК. Ф. 2. Оп. 1. Д. 107. Л. 2.
  21. Тварковский Л.С. Миграционные процессы на Северном Сахалине в конце 20-20-х годов ХХ в. // Междунар. науч. конф. "Миграционные процессы в Восточной Азии". Тез. докл. и сообщений. 2024 сентября 1994. Владивосток, 1994. С. 91.
  22. См.: Тварковский Л.С. Проблемы и противоречия развития Севрного Сахалина в 1905-1945 годы // А.П. Чехов на Сахалине. Докл. и сообщения междунар. науч. конф. 28-29 сентября 1995. Южно-Сахалинск, 1996. С. 92-93.
  23. См.: Карлин К.Г. Кризис снабжения и порто-франко на Северном Сахалине во второй половине 20-х годов ХХ в. // Российское Приамурье: история и современность, материалы докл. науч. семинара. 24-25 ноября 1999. Хабаровск, 1999. С. 164-168.
  24. Цит. по: Костанов А.И. Самая восточная дорога России: Очерки истории Сахалинской железной дороги. М., 1997. С. 48.
  25. РГИА ДВ. Ф. 3942. Оп. 3. Д. 1. Л. 37.
  26. ГАХК. Ф. 1228сч. Оп. 1. Д. 122. Л. 8. Л. 8.
  27. Там же. Ф. 1228сч. Оп. 1. Д. 122. Л. 6.
  28. РГИА ДВ. Ф. 2436. Оп. 2. Д. 38. Л. 39, 48.
  29. Там же. Ф. 3942. Оп. 3. Д. 1. Л. 38.
  30. См.: ГАХК. Ф. 1228сч. Оп. 1. Д. 122. Л. 9, 12.
Поделитесь ссылкой с друзьями:
Сервис комментариев работает на платформе Disqus

 
Вернуться к началу страницы  

Искать в журнале Искать в интернете
© «Сибирская Заимка», 1998–2012