Сибирская Заимка
Три жизни
Ивана Якушева…
Проблемы армянской диаспоры в Новосибирске…
   zaimka.ru / Архив 1998-2011 гг. / Сибирь советская / …Архив 1998-1999 гг.  

Спецпроекты:
Konkurs.Zaimka.Ru
Сообщество комьюнитиzaimka

Подписка на новости:
Сервис Subscribe.ru
[описание рассылки]

Роль региональных властных структур во внешней политике Советской России на Дальнем Востоке в первой половине 20-ых годов.
Введение. Глава 1. Общие концептуальные рамки.

Фукс М.

ВЕРСИЯ ДЛЯ ПЕЧАТИ

 Поделитесь с друзьями:
Выберите главу:
Введение.

Расширение доступа исследователей к архивным материалам советского периода в последние годы вызвало не только лавинообразный поток документальных публикаций по всевозможным аспектам истории этого периода, но и позволило сделать первые шаги по его теоретическому осмыслению.

Исходя из посылок концепций "критического реализма", работа историка с документальным материалом сама по себе не может быть критерием большей или меньшей истинности, поскольку сам подбор этого материала осуществляется уже на определенной теоретико-методологической основе, вне зависимости от того, насколько наличие такой концептуальной заданности изначально осознается или нет самим исследователем.

Тем не менее, мы имеем дело не с линейным процессом по цепочке "факты- теория" или "теория-факты", сколько с непрерывной спиралью, когда выработанная на известных уже фактах новая теория, выражаясь словами Карла Р. Поппера ("Логика исследования", 1934) постоянно "фальсифицируется" собранными по этой новой методике фактами.

По-видимому, восприятие действительности в историческом исследовании уже изначально, из-за ограниченности средств и методов воспроизведения исторической реальности, можно сравнить с оптическими эффектами картин М. Эсхера (M.C. Escher), когда, в зависимости от пункта фиксации взгляда, мы видим попеременно изображения различных существ на одном и том же рисунке. В каждом случае наше восприятие увиденного соответствует "действительности", отражая, однако, при этом, выражаясь языком психологии, характер "тематизации" воспринимаемой нами реальности.

Проблема "тематизации" реальности особенно актуальна, на наш взгляд применительно к российской истории, в целом, и по отношению к советскому периоду в частности. В данном случае мы опускаем проблему "идеологизированности" описания исторической реальности, в смысле ее соответствия установкам правящей власти,- феномен, как это наглядно явствует из многотомной монографии В.С. Иконникова "Опыт русской историографии", изданной в 1891-1908 гг., характерный не только для советского периода, но и для русской историографии.[1]

В контексте "тематизации" исторической реальности гораздо интереснее другой аспект, на который обращают особое внимание А. Фурсов и Ю. Пивоваров в монографии "Русская система" (журнал "Рубежи": 1995, NN 1-6 , 1996; NN 1-6), а именно – качественное (а не "градуальное", как в Западной Европе) несовпадение "de jure" и "de facto" уровней организации и функционирования системы российской власти. Естественно, что в данном случае, уже на уровне подбора используемых источников, если есть возможность говорить о ситуации выбора, возникает возможность для историка самому активно участвовать в "создании"анализируемой картины исторической действительности.[2]

Признание факта "тематизации" при работе с архивными документами убеждает нас в необходимости перед непосредственным изложением фактологическоого материала кратко описать содержание изначальных концептуальных посылок [3], задачу частичной "фальсификации" которых и должно было выполнить наше исследование. Для работы привлекались прежде всего документы "оперативного, рабочего" уровня по дальневосточной проблематике из Российского центра изучения и хранения документов новейшей истории, Архива внешней политики России, Гуверовского центра Стэнфордского университета (Калифорния, США).

1. Общие концептуальные рамки.

Внешнеполитическая практика России по отношению к странам Азии вплоть до начала 40-ых годов нашего века, по сравнению с "европейским театром" действий, была связана с необходимостью постоянного преодоления административных, коммуникационно-технических "серых зон" уже в пределах собственно российской территории.

Под такими коммуникационно-техническими "серыми зонами" мы подразумеваем, в первую очередь, обширное пространство в районах Сибири и Дальнего Востока, не охваченное достаточно развитой (по сравнению с европейской частью России в аналогичной временной перспективе) сетью таких средств связи, как железные дороги, телеграф, телефон, воздушное сообщение.

Естественно, что характер передачи, быстрота и объем передаваемой информации между центральной инстанцией, принимавшей те или иные решения, и исполнителями этих решений "на местах" в значительной степени определяли степень корреляции этих двух уровней, влияли на формирование реального механизма их взаимодействия.

Технически-обусловленная возможность исключительно поэтапной передачи информации диктовала необходимость создания "среднего" передаточного звена, а конфиденциальность самой информации предопределяло завязанность этого промежуточного, контрольно-передаточного пункта на региональные властные структуры. Замедленность передачи правительственной информации определяляась не только недостаточным уровнем технического развития собственно систем связи и слабой плотностью коммуникационных сетей на периферийных российских территориях, по сравнению с аналогичными европейскими нормами, но также и предпочтением непосредственного "личного" общения (с помощью, прежде всего, фельдъегерской связи) технически-опосредованному. В советский период к этому культурно-предопределенному предпочтению личного общения добавились соображения о необходимости уселения конспирации.

Ориентация российской власти на экстенсивное расширение сферы своего влияния путем политико-административной "маркировки" территорий, в отличие от европейских "капиталоцентричных" установок на интенсивное освоение вновь приобретенных земель, предопределила не только недостаточную плотность коммуникационного освоения российских земель, но и способствовала формированию так называемой "дистанционной модели управления" (Подробнее см.: А. Фурсов; Ю. Пивоваров. Русская система,...)

Необходимость управления недостаточно унифицированными, в смысле большого разнообразия географических, экономических, этнических и других условий, территориями способствовала тому, что отсутствовала непрерывность контроля. Региональные власти "призывались к порядку" через некоторые временные промежутки, с помощью проверок специальными "чрезвычайными", "особыми" и т. д. комиссиями и специально посылаемыми на места эмиссарами. С другой стороны, на нижнем уровне "де-факто" функционировала система самоуправления, в рамках которой, в промежутках между "одергиваниями" из центра, региональные властные структуры обладали довольно широкими возможностями приложения собственной инициативы.

Внешняя политика России на азиатских рубежах была связана с маркировкой российских сфер влияния различными способами прежде всего вдоль ее континентальных границ, что уже изначально задавало возможность использования в той или иной степени региональные власти приграничных районов для решения практических проблем.

Допустимость "нарушения суверенитета" граничащих с Россией азиатских государств на уровне сознания определялась тем фактом, что эти государства по ряду исторических причин не воспринимались как полноценные субъекты международной договорно-правовой системы, а их территория рассматривалась в качестве "игровой площадки" борьбы за сферы влияния между более развитыми в экономическом и военном отношении державами "цивилизованного мира".

"Дистанционная модель" административного взаимодействия центра и регионов предопределяла "де-факто" возможность проявления самостоятельности и в сфере внешней политики, вроде бы априорно относящейся к исключительным прерогативам центральной власти. Такую самостоятельность, на наш взгляд, надо в целом понимать не как абсолютную автономность, а как, вынуждаемую зачастую внешними обстоятельствами и невозможностью быстрого обмена информацией с центром, необходимость оперативного реагирования для решения той или иной проблемы "колонизационного" характера на сопредельной территории других государств.

Верховность центральной власти практически никогда не ставилась под сомнение, и характер влияния региональных структур на процесс внешней политики зачастую принимал форму "постановки перед фактами".

Генри Киссинджер в своей последней книге по истории дипломатии (использ. немецкоязычное издание: Henry A. Kissinger. Die Vernunft der Nationen. Uber das Wesen der Au?enpolitik.- Berlin, 1994, с. 158) называет такой "метод постановки перед фактами" моделью колонизационной политики Российской империи. Такая модель, типичная, по его мнению для всего периода российской колонизационной политики начиная с 1850 года, связывается им, в первую очередь, с относительной самостоятельностью военных структур в системе российской власти. На наш взгляд, однако, подобная исключительно "структурная увязка" чрезвычайно упрощает действительность (этот пункт подробнее будет освещен ниже), хотя проблема фактического влияния военных на внешнюю политику как в Российской империи, так особенно и в Советской Росии относится к недостаточно учитываемым и наименее изученным аспектам отечественной истории.

Расширение прав региональных властей и возможность их влияния на внешнюю политику в качестве "среднего административного звена" достигалась не всегда только "по умолчанию" между центром и регионами. Выдвижение определенных территорий, приобретение их властными структурами расширенных, по сравнению с нормативными (т. е. характерными для остальных "непривилегированных" районов) прав, происходило и на договорной основе, в случае актуализации на уровне государственной безопасности тех или иных проблем, "завязанных" на эти регионы.

Такая ситуация наблюдалась в конце 19 века в районах Сибири и Дальнего Востока, в связи с выдвижением Японии в качестве военно-политического конкурента России в Китае и Корее. После 1917 года к задаче "спасения края для России", понимаего как "физическое"вытеснение Японии из Сибири и Дальнего Востока, добавился целый ряд параллельно реализуемых целей. Среди них, прежде всего, стоит назвать задачи внутренней консолидации режима, осуществления безопасности границ, восстановления утерянных российских позиций на зарубежном Дальнем Востоке.

В этой связи, на наш взгляд, возникает необходимость откорректировать точку зрения, согласно которой с 1922-1924 гг. однозначно происходило становление унитарного государства, когда непрерывно по восходящей урезались формально зафиксированные в конституции СССР права для национальных республик и автономий. Однако, как свидетельствует, по крайней мере, первоначальное знакомство с архивными материалами, на фактическом уровне в 20-30-е гг. ряд важных в стратегическом отношении регионов обладали набором "ненормативных" привилегий. Наиболее яркий пример в этом отношении представляет собой территория, на которой дислоцировалась Особая Дальневосточная армия под командованием Василия Блюхера.

В случае такового "контролируемого" центром расширения полномочий региональных властей, определенная автономия регионов возникала не как результат физического удаления от центра ("Бог высоко, царь далеко"), а наоборот- через укорачивание связующей эти два звена административной цепочки и исключение промежуточных звеньев, путем непосредственного подчинения центру (царь, Политбюро, Реввоенсовет и т. д.)через указ или декрет.

Для Дальнего Востока и Сибири можно в этом контексте упомянуть следующие исторические примеры:

  • Взаимоотношения между Николаем I. и генерал-губернатором Восточной Сибири Муравьевым, властные полномочия которого в области колонизационной политики России на русско-китайской границе зачастую превосходили возможности влияния министра иностранных дел Нессельроде.
  • Строительство Транссибирской магистрали и КВЖД.
  • Дальневосточная республика, 1920-1922.
  • Особая Дальневосточная армия под командованием В. Блюхера.

Можно назвать и другие исторические примеры таких "ненормативных" связей центра и регионов, дававшие возможность региональным властям оказывать влияние, в том числе, и на реализацию внешнеполитических задач на оперативном уровне. К таким регионам относились, несомненно, и, например, приграничные с Синьцзяном/ Восточным Туркестаном российской территории.

Несомненно, эта проблематика требует детального архивного исследования во всей ее полноте, прежде чем можно будет более четко зафиксировать временные и территориальные рамки этого явления. Неоднозначен пока и ответ на вопрос, имеем ли мы в данном случае дело с тенденцией или набором частных случаев.

В данной статье, исходя из вышеназванных посылок, нами будет проанализирован на архивных материалах характер взаимоотношений региональных властей Сибири – Дальнего Востока и центра по вопросам внешней политике в период существования Дальневосточной республики, 1920-1922 гг.

Читать дальше >>>

Выберите главу:
Поделитесь ссылкой с друзьями:
Сервис комментариев работает на платформе Disqus

 
Вернуться к началу страницы  

Искать в журнале Искать в интернете
© «Сибирская Заимка», 1998–2012