Сибирская Заимка
Депортация
немецкого населения
в Западную Сибирь…
Организация раскулачивания на Северном Сахалине…
   zaimka.ru / Архив 1998-2011 гг. / Власть и народ / …№2, 2000  

Спецпроекты:
Konkurs.Zaimka.Ru
Сообщество комьюнитиzaimka

Подписка на новости:
Сервис Subscribe.ru
[описание рассылки]

Кровные узы. РКП(б) и ЧК/ГПУ в первой половине 1920-х годов: механизм взаимоотношений.
Глава 4. ЧК/ГПУ как инструмент регулирования партии

Олех Г. Л.

ВЕРСИЯ ДЛЯ ПЕЧАТИ

 Поделитесь с друзьями:

Работа выполнена при содействии
Института «Открытое общество»
(RSS OSSF, grant No.:293/1998).

Выберите главу:
Глава 4. ЧК/ГПУ как инструмент регулирования партии

Всеобъемлющая власть над органами политической полиции выступала тем решающим фактором, который побуждал партийную олигархию использовать аппарат ЧК/ГПУ для поддержания стабильности установившегося к началу 1920-х гг. бюрократического режима в РКП(б). Сокрушительная мощь «карающего меча революции», проверенная в годы гражданской войны, наращивалась и оттачивалась в эпоху нэпа: в ходе борьбы с рабочими забастовками и крестьянскими волнениями, белым и красным бандитизмом, осколками эсеровской и меньшевистской партий, церковной оппозицией. Направить этот меч на отсечение больных, с точки зрения партийной элиты, тканей РКП(б) было столь же естественно, сколь и применить его против антибольшевистских сил за пределами Коммунистической партии. Кроме того, учреждения политической полиции, помимо задачи консервации внутрипартийного порядка, вполне могли использоваться, в силу своих специфических возможностей, как инструмент для настройки, смазки, подгонки узлов и деталей огромной партийной машины.

Одним из видов помощи, оказываемой комитетам РКП(б) со стороны ЧК/ГПУ, являлось налаживание секретного делопроизводства партийных канцелярий, и, в частности, обеспечение работы с шифродокументами. К середине сентября 1920 г. почти все губкомы получили из ЦК РКП(б) шифры и пользовались ими в предписанных центром случаях[1]. Впрочем, сама постановка шифровального дела в парткомитетах оставляла желать много лучшего. Она, предупреждал в марте 1921 г. свое начальство заведующий шифротделением Секретариата ЦК РКП(б) М. Чугунов, «ниже всякой критики и по серьезности характера переписки грозит очень печальными последствиями»[2]. 29 ноября 1921 г. последовал циркуляр за подписью секретаря ЦК. В. М. Михайлова, предлагавший командировать в Москву от каждой губернии по одному коммунисту для обучения на 2-месячных шифровальных курсах Специального отдела ВЧК. Часть товарищей должна была затем пополнить ряды Всероссийской Чрезвычайной комиссии, а часть — использоваться на секретной партработе[3].

В ситуациях, когда по каким-либо причинам партийный шифр оказывался расконспирирован, на выручку вновь приходили чекисты. Так, в сентябре 1921 г., ввиду «возникших сомнений», вызванных «рядом ошибок и упущений», был отменен шифр «РКП». Секретарь ЦК РКП(б) В. М. Молотов, указывая на необходимость присылки в Центральный Комитет надежных товарищей для получения нового шифра, рекомендовал в особо срочных случаях для связи со столицей пользоваться шифром губернских чрезвычайных комиссий[4]. До осени 1920 г. использование парткомитетами шифровальных возможностей ЧК являлось общим правилом[5]. Заметим, что губкомы прибегали к чекистским шифрам не только для связи с ЦК, но и с подведомственными им уездными комитетами[6]. Позднее, в августе 1922 г., ЦК РКП(б) распорядился ввести специальный шифр для сношений губкомов с укомами, высылаемый из Шифровального бюро ЦК[7].

Наряду с оказанием помощи партаппарату в работе с шифродокументами, политическая полиция проводила расследования нарушений порядка их хранения и использования и даже подвергала наказаниям провинившихся партийных чиновников. В назидание местным функционерам РКП(б) в июне 1922 г. в провинцию было разослано заключение Спецотдела ГПУ по поводу небрежного хранения шифродокументов сотрудником Владимирского губкома партии Щелоковым. Спецотдел рекомендовал подвергнуть нарушителя 15-суточному аресту, причем, проведение дисциплинарного взыскания возложить на Владимирский губернский отдел (ГО) ГПУ, а секретарю губкома т. Осьмову поставить на вид. Орготдел ЦК РКП(б), рассмотрев на заседании 12 июня 1922 г. этот вопрос, выразил полное согласие с предложением Спецотдела[8]. Секретарь ЦК. И. В. Сталин в сопроводительном письме, приложенном к пакету документов о «владимирском инциденте», подтвердил, что и в дальнейшем «за всякое нарушение инструкции по ведению шифропереписки и хранению шифродокументов, равно и за нарушение самых элементарных правил конспирации — виновные будут привлекаться к строжайшей ответственности»[9]. Инструкция шифрорганам, которой пользовались комитеты РКП(б), также была выработана Спецотделом ГПУ; отступления от установленных в ней правил квалифицировались Секретариатом ЦК как «явные преступления по должности»[10]. Три секретных циркуляра ЦК РКП(б) — 25 октября 1922 г., 22 марта и 7 декабря 1923 г. и циркуляр Спецотдела ГПУ 26 мая 1923 г. предписывали секретарям губкомов максимально упорядочить и законспирировать шифровальную работу[11]. Секретариат ЦК РКП(б), основываясь на циркуляре Спецотдела ГПУ от 26 мая 1923 г., предложил руководителям губкомов взять у товарищей, имеющих дело с шифродокументацией, подписку об отсутствии контактов с иностранными миссиями и представительствами[12].

В полном соответствии с указаниями Спецотдела ГПУ и Секретариата ЦК РКП(б) партийные функционеры пресекали малейшие отклонения от правил ведения секретного делопроизводства. В сентябре 1922 г. помощником секретаря ЦК РКП(б) Назаретяном было передано в ГПУ дело о пропаже пакета с протоколом Политбюро ЦК «для немедленного назначения следствия и привлечения к ответственности зам. завед. экспедицией Управделами Секретариата ЦК тов. Крылова», а 2 ноября тот же Назаретян просил Госполитуправление «принять меры к розыску 9-го секретного письма ЦК»[13]. В январе 1923 г. секретарь Омского губкома РКП(б) дал задание учреждениям ГПУ расследовать факт утери секретных бумаг неким Серебряковым, которому Славгородским укомом было поручено доставить их в губернский комитет[14].

Не полагаясь на надежность государственной почтовой службы, Управление делами ЦК РКП(б) 31 мая 1923 г. заключило соглашение с фельдъегерским корпусом Госполитуправления на предмет использования фельдсвязи ГПУ для нужд Секретариата ЦК. В 1-м параграфе «Соглашения» указывалось: «Фельдкорпус ГПУ принимает на себя доставку срочной, секретной, важной корреспонденции, шифров и ценностей Управделами ЦК РКП(б) в его отделения на места по установленным маршрутам». Секретариат ЦК 19 июня отдал распоряжение всем бюро ЦК, обкомам и губкомам заключить аналогичные договоры с местными отделами ГПУ, а 9 ноября еще раз потребовал в обязательном порядке пользоваться услугами фельдсвязи Госполитуправления. При пересылке секретных материалов партийные комитеты должны были, во избежание утечки конфиденциальной информации, руководствоваться приказом ГПУ от 11 июня 1923 г. «О порядке приема и отправления корреспонденции»[15]. Требование Секретариата ЦК на местах было неукоснительно выполнено[16].

Проверке на благонадежность подвергался технический персонал комитетов РКП(б), в особенности те, кто имел соприкосновение с секретным делопроизводством. Соответствующие справки запрашивались в учреждениях политической полиции, а списки и анкеты сотрудников партаппарата периодически препровождались в чекистские инстанции. Форма ответа из ЧК/ГПУ была стандартной: «В числе неблагонадежных гр. (имярек) в отделе не проходил(а)»[17]. Руководство ВЧК 1 марта 1921 г. обратилось к секретарю ЦК РКП(б) Н. Н. Крестинскому с просьбой выслать списки всех без исключения лиц, обслуживающих ответственных товарищей — членов ЦК на предмет тщательной проверки. Форма списка выглядела так: «1)У кого служит, 2)Имя, отчество, фамилия, 3)Должность, 4)Адрес, 5)Состав семьи, 6)Партийность, 7)Состоял ли в какой-либо другой партии, когда, 8)С какого времени служит у данного лица, 9)Отметка начальника об отношении к делу и начальнику»[18]. Нелояльные сотрудники немедленно выявлялись и устранялись. Так, Полномочное представительство (ПП) ГПУ по Сибири 13 ноября 1922 г. уведомило Сиббюро ЦК РКП(б) о том, что работающая в его аппарате машинистка М. Э. Румянцева тайно перепечатывает анонимные воззвания монархического духовенства. Через день, 15 ноября, она была уволена[19].

Руководители партийного аппарата настолько свыклись с мыслью о незаменимости ЧК/ГПУ при решении внутриведомственных организационных вопросов, что обращались за содействием к чекистам даже тогда, когда речь шла о заурядных нарушениях трудовой дисциплины. Например, управляющий делами Сиббюро ЦК РКП(б) К. П. Нарбут 18 мая 1921 г. просил ПП ВЧК по Сибири арестовать на 10 суток журналистку общей канцелярии Сибирского бюро Зольцман «за саботаж», 3 июня — на 3 суток работника хозчасти А. С. Демкина «за систематическое неподчинение распоряжениям завхоза и управделами», а 21 июля — на 1 сутки стенографистку «за срыв срочной работы». 4 февраля 1921 г. управление делами Сиббюро потребовало от Новониколаевского губЧК разыскать и задержать кучера хозчасти Б. Л. Лобова, «скрывшегося неизвестно куда» с выданной ему прозодеждой[20].

Использование сил чекистов в административно-хозяйственной сфере функционирования партийного аппарата порой доводилось до курьеза. Так, секретарь Сиббюро ЦК РКП(б) в сентябре 1920 г., ввиду злостного неисполнения отделом коммунального хозяйства неоднократных просьб об очистке выгребной ямы дома ответработников Сибпартцентра, потребовал от отдела произвести ассенизационные работы в 3-дневный срок, за выполнением которых поручил проследить губЧК[21]. Алтайский губернский комитет РКП(б) 1 октября 1920 г. предложил коменданту лагеря при губЧК «выслать завтра с утра 10 чел. женщин для мытья полов в помещении губкома»[22].

Как уже отмечалось ранее, органы государственной безопасности выступали тем главным источником информации, с помощью которого правящей олигархии удавалось удерживать ситуацию под контролем. Одной из наиболее важных сфер, привлекавших внимание партийной элиты, являлось внутреннее состояние Коммунистической партии, как опоры существующего политического режима. Очевидно, в ответ на предложение начальника Информотдела ВЧК Секретариату ЦК РКП(б) «сообщить, какие вопросы из области партийной работы требуют… более тщательного освещения»[23], на рубеже 1921–1922 гг. появился на свет так называемый «Вопросник для губЧК», прилагавшийся к инструкции по составлению сводок госполитинформации. В перечень предлагаемых к разработке вопросов входили: «Состояние партийной организации, ее внутренняя организационная работа и связь с массами. Отношение партийной массы к руководящим органам и ответ(ственным( работ(никам(. Наблюдается ли фракционность, если наблюдается, то какая, рабочая оппозиция… Отношение членов партии к экономической политике, кооперации, аренде и т.д. Наблюдается ли массовый уход из партии (каких групп и по какой причине). Связь с губкомами и ячейками. Степень налаженности партийных аппаратов. (…( Как вели себя члены ячеек во время забастовок и волнений. Поведение членов партии в местностях, временно занятых контрреволюционными бандами»[24].

Руководителей сибирских комитетов РКП(б), сверх перечисленного, особенно беспокоили качество партработы в РККА, на транспорте, в деревне, склоки и конфликты среди коммунистов, проникновение в РКП(б) «чуждых элементов»[25].

Учреждения ЧК/ГПУ, имея разветвленную агентуру в коммунистической среде, доводили до сведения парткомов обстоятельства жизни и деятельности «низов» РКП(б). Председатель Бийской уездЧК в июне 1920 г. доносил о том, что «партийная работа как в городе, а также и в уезде совершенно не ведется, да и вестись она не может, т.к. таковую вести некому… Комячейки… занимаются арестами, обысками, реквизицией, конфискацией, сменой ответственных работников и всевозможными другими действиями, но не политической работой, а поэтому такие явления… вызывают со стороны крестьян ропот и неудовольствие, чем и пользуется кулачье»[26]. Начальник информационной части Сибирской транспортной чрезвычайной комиссии (СибТЧК) 3 ноября 1920 г. извещал Сиббюро ЦК РКП(б): «Отношение к Коммунистической партии понижается с каждым днем. Замечается массовый выход рабочих из РКП в перерегистрацию». «Имеются сведения, — сообщал он несколькими днями позже, — что в районе гор. Иркутска и в особенности на линии Заб(айкальской( ж. д. партийная работа подвигается вперед плохо, комячейки не проявляют никакой деятельности, что объясняется отсутствием предприимчивых руководителей». «В районе Киренских затонов, — указывалось далее, — слабо поставлена партийная работа, результатом чего является уклон настроения масс в пользу антисоветских элементов»[27].

Удручающая картина упадка внутрипартийной жизни, рисуемая в донесениях, с течением времени не менялась. «Подготовки политической нет, не производится ни открытых собраний, ни митингов… — отмечал в информсводке за 1–15 октября 1921 г. агент ОДТ ЧК ст. Черепаново. — Уездный партком состоит из лиц больше таких сонных, которые тоже силком посещают лишь собрания, в общем масштабе работа политически ведется слабо, за неимением хороших руководителей. Ответственные работники вовсе не посещают даже собрания, ссылаясь на переутомление»[28]. Полномочное представительство ГПУ по Сибири в мае 1922 г. информировало: «В Енисейском горном округе в течение 5 м-цев не было ни одного партсобрания»[29]. Аналогичными по содержанию и типичными для всех сибирских губерний были госинфсводки Новониколаевского ГО ГПУ. «Среди коммунистов Ояшинской организации, — говорилось в донесениях за сентябрь 1922 г., — спайки нет никакой, дисциплины также нет… Партработа среди коммунистов Дубровинской организации ведется очень и очень слабо. Волпартком точного учета членов партии совершенно не ведет, ввиду чего нередки случаи развала целых комячеек… Среди коммунистов Коченевского района, а в частности коммунистов Прокудской вол. спайки нет никакой, дисциплины также нет. Прокудский волпартком, дважды пытавшийся созвать волпартсъезд, благодаря халатности и недисциплинированности членов партии, успеха не имел» и т.д. и т.п.[30].

Обильная информация, исходившая из недр ЧК/ГПУ, с одной стороны, несомненно, способствовала лучшей ориентации партийных функционеров в окружающей обстановке, помогая принять адекватные меры, но, с другой — ставила их в прямую зависимость от карательных органов. У чекистов возникало искушение фабриковать донесения с таким расчетом, чтобы вынудить партноменклатуру поступать под диктовку ЧК. Интересно, например, проследить за тем, как пользовалось этой возможностью Анжеро-Судженское политбюро. В сводке за октябрь-ноябрь 1921 г. оно извещало Томский губком РКП(б): Коммунисты относятся к своим обязанностям пассивно. Одна из главных причин такого явления — то, что «как ответственный секретарь, так и заведующие подотделами райкома РКП являются женщины с интеллигентской психологией… Нередко приходится слышать от членов партии — „к чему нам ходить на собрание, разве мы не слышали бабской брехни?“»[31].

Стоило губкому поменять в аппарате районного комитета женщин на мужчин, интеллигентов на рабочих, как тональность донесений сразу изменилась. «Что же касается работы Судженского райкома РКП(б), — говорилось в госинфсводке за 1–15 марта 1922 г., — то стоящий во главе секретарь райкома тов. Дубасов работает усердно, райкомом проводится целый ряд конференций, заметным образом выливается работа среди беспартийной массы. Правда, до нас доходят слухи, что в райкоме РКП(б) есть кой-какие трения, но в общем работа проходит хорошо, можно с душевностью пожелать такого же направления работы дальше»[32].

Важным этапом внутрипартийной жизни РКП(б) явился 1923 г. Начало года ознаменовалось очередным приступом болезни В. И. Ленина, способствовавшим новому обострению борьбы в партийном руководстве. Обеспокоенные возможной негативной реакцией «низов» партии на ослабление верхних эшелонов власти, лидеры РКП(б), для удержания контроля над ситуацией, приняли ряд мер предосторожности, среди которых не последнее место заняло наблюдение за настроениями и поведением коммунистов в связи с болезнью вождя партии и государства.

Секретариат ЦК РКП(б) 11 и 12 марта 1923 г. направил президиумам и секретарям губкомов, обкомов, национальных ЦК, а также членам ЦК РКП(б) две шифрованные телеграммы, в которых, в связи с ухудшением состояния здоровья В. И. Ленина, содержался призыв крепить ряды партии, а вместе с тем внимательно следить за настроениями беспартийной массы и «активно противодействовать всякого рода ложным слухам, открыто разоблачая их и преследуя злостных сеятелей таких слухов гласно и быстро действующим судом». Одновременно, 11 марта, в провинцию всем полномочным представительствам ГПУ, начальникам губотделов, особых отделов, транспортных отделов ГПУ была послана шифротелеграмма заместителя председателя ГПУ. И. С. Уншлихта и начальника Секретно-оперативного управления ГПУ. В. Р. Менжинского, предлагавшая «подтянуться», «тесно сплотить свои ряды и связаться с парторганизациями и командованием», усилить наблюдение за состоянием армии и средствами связи[33].

Комитеты РКП(б) оперативно откликнулись на директивы «сверху». Президиум Новониколаевского губкома 17 марта 1923 г. принял решение мобилизовать всех ответработников «для прикрепления их к определенным районам губернии, на предмет частых выездов на места, где они, сталкиваясь с массой, могли бы умело подойти к вопросу о болезни и отходе от работ т. Ленина. Орготделу поручить при составлении списка подобрать крепких коммунистов»[34]. Подобное же решение было принято на закрытом заседании президиума Томского губкома 18 марта. Вдобавок ко всему губернский комитет распорядился о том, чтобы губотдел ГПУ два раза в неделю по городу и один раз в неделю по губернии информировал президиум губкома, «каким образом отразилось сообщение о болезни т. Ленина на настроении рабочих, крестьян, коммунистов и др.»[35]. Президиум Иркутского губкома пошел еще дальше, постановив ежедневно заслушивать начальника ГО ГПУ и секретарей райкомов о циркулирующих слухах и настроениях масс и еженедельно отсылать в ЦК РКП(б) соответствующие сводки[36].

Тогда же, в марте 1923 г., появилось совершенно секретное письмо секретаря Томского губернского комитета РКП(б) В. А. Строганова секретарям уездных комитетов. Документ этот, на наш взгляд, настолько выразителен, что заслуживает подробного цитирования. В частности, в письме предлагалось: «1.Внимательно изучить, как отразилось опубликование бюллетеней о болезни т. Ленина в партийной среде. 2. В случае возникновения каких-либо предположений, догадок, слухов, кривотолков, не верно сделанных выводов и пр. тщательно изучать их, выяснить источник происхождения и цель. 3.Разъяснить осторожно настоящую суть дела, величину значения для партии длительного отхода от работы т. Ленина, возможность использования контрреволюционерами болезни т. Ленина в своих интересах…. 4.Настоятельно разъяснить вытекающую отсюда необходимость абсолютного единства, тесной спайки, выдержки, спокойствия, непоколебимости, боевой готовности и железной партийной дисциплины. 5.Быстрыми, решительными и твердыми мерами бороться со всеми, сеющими панику и вносящими расстройство в наши ряды, проявляющими слабость, распространяющими ложные слухи и нарушающими партдисциплину, не останавливаясь даже перед применением высшей меры партийного взыскания и преданием быстро действующим гражданским судам. (…( 7.Тесно связаться с органами ГПУ, подтянуть их аппараты, помочь наладить полную и правильную всестороннюю информацию, оказывать всемерную помощь органам ГПУ в проводимых ими операциях, провести кампанию по популяризации органов ГПУ, как среди беспартийных, так и особенно партийных…»[37]. Надо полагать, что похожие руководства к действию выпустили и другие губкомы.

Зондирование ситуации в толще беспартийной массы и коммунистов дало следующие результаты. «Отрицательных явлений известие о болезни Владимира Ильича…, — доносил секретарь Енисейского губкома РКП(б) Р. Я. Кисис в Сиббюро ЦК, — не вызвало. Губкомом было проведено разъяснение партийцам (укомам дана соответствующая директива) истинного положения дел и указана необходимость выдержки и сплочения партии»[38]. Секретарь Томского губкома уведомлял: «Состояние партийных масс губернии характеризуется следующими фактами: болезнь т. Ленина в рабочих районах была встречена более или менее спокойно; никаких кривотолков о болезни не было и общее настроение партийцев не понизилось. Несколько другого рода сообщения поступают к нам из деревни. В Томском уезде например среди крестьян коммунистов с болезнью Ленина началась чуть не паника и даже наблюдалось течение к выходу из партии. Должно быть отмечено вообще крайнее невежество и темнота партийных масс в деревне»[39]. Обобщая полученные данные (к сожалению, не все первичные материалы попали в наше распоряжение), секретарь Сиббюро ЦК РКП(б) С. В. Косиор 5 апреля 1923 г. извещал секретарей Центрального Комитета: «Большую тревогу на местах вызвала болезнь Ильича. Из губернии Енисейской еще передавали разговоры крестьян о том, что-де мол Ленин заболел, а Троцкий, пользуясь этим, хочет вернуть старую политику. В Алтае идут разговоры среди крестьян, что Ленина некоторые коммунисты нарочно отстраняют, словом разговоры идут везде. Однако никаких более серьезных признаков нет и разговоры большого распространения не имеют. Среди членов партии тревога большая. Для многих ЦК и партийное руководство отождествлялись в Ленине и теперь трудно себе представляют, как может партия существовать без него»[40].

И без того сложная внешне- и внутриполитическая обстановка 1923 г. была усугублена неожиданно развернувшейся осенью того же года партийной дискуссией о «рабочей демократии». Сталинское большинство руководства РКП(б), в интересах сохранения контроля над дебатирующими коммунистическими «низами», затребовало и получило от учреждений ГПУ подробные агентурно-осведомительные сводки о ходе дискуссии. В одной из таких сводок, в частности, сообщалось: «Рабочие очень интересуются происходящей внутрипартийной дискуссией, многие из них эту дискуссию рассматривают, как грызню между отдельными группами в партии и высказывают пожелание о скорейшем прекращении этой дискуссии, которая только вредит партии»[41]. В конечном счете, ссылаясь на вышеприведенное мнение рабочего класса, сталинско-зиновьевско-каменевский «триумвират» в январе 1924 г. поспешил дискуссию прекратить.

Информационные и карательные услуги Госполитуправления понадобились в том же январе 1924 г., в тяжелый для партии момент, когда она потеряла своего общепризнанного лидера. В течение конца января — февраля чекисты исправно снабжали партийные органы сведениями о реакции населения и коммунистов на кончину В. И. Ленина. «В связи со смертью Ленина, — говорилось в одной из таких сводок, направленной в адрес ЦК РКП(б), — среди населения распространяются слухи, что Ленин не умер, что его отравили жиды, стремящиеся захватить власть в свои руки, так как Ленин якобы говорил, что необходимо отменить единый налог для крестьян и налоги для торговцев, но что Троцкому и всем жидам этого не хотелось»[42]. На местах тоже не сидели сложа руки. Уполномоченный ГО ГПУ Смирнов на заседании Нарымского райкома РКП(б) 25 января 1924 г. сообщил, что в связи с кончиной В. И. Ленина зафиксирована контрреволюционная агитация. Офицера политической полиции интересовал вопрос: придерживаться ли прежнего распоряжения о немедленном предании суду за подобную агитацию? Райком санкционировал судебное преследование[43]. В другом известном нам случае секретарь Верхоленского укома РКП(б) Андреев 1 февраля того же года препроводил уполномоченному ГПУ Скворцову заявление коммунаров на гражданина села Качуга П. Н. Постольского, «который по случаю смерти тов. Ленина вел даже среди коммунаров контрреволюционную агитацию». По замечанию секретаря укома, надлежало «в самом срочном порядке дело это расследовать и виновника привлечь к ответственности»[44].

Аппарат репрессивных органов применялся и как своеобразный «фильтр», препятствующий проникновению в РКП(б) «чуждых элементов». Доводя до сведения партийных комитетов информацию о том, что в ряде мест Сибири «имеется много организовавшихся явочным порядком ячеек, именующих себя ячейками РКП и… действующих по собственному почину и разумению, зачастую явно вразрез партийной этике, уставу и программе»[45], учреждения ГПУ призывали к сугубой осторожности в легализации таких ячеек. Парткомы прислушивались к этим советам. Так, на закрытом заседании президиума Кузнецкого укома РКП(б) 14 января 1923 г. разбирался вопрос об утверждении кандидатами партии товарищей, состоявших во вновь возникших ячейках Терентьевского волкома. Постановили: «В целях предупреждения от негодных элементов РКП прием в таковую без справки ГПУ как политически благонадежности (так в тексте. — Г.О.) не утверждать»[46]. То, что касалось целых ячеек, распространялось и на отдельных лиц. Тайгинский райком РКП(б) 8 декабря 1923 г. изучал вопрос о приеме в кандидаты партии рабочего А. Г. Персиянова. В результате обсуждения этого вопроса было принято решение временно от приема Персиянова в кандидаты воздержаться, запросив отделение линейного транспортного отдела (ОЛТО) ГПУ ст. Тайга, не имеется ли на вступающего компрометирующего материала[47]. Точно так же поступил в феврале-марте 1924 г. учетно-статистический отдел Алтайского губкома РКП(б), запросив губернский отдел ГПУ о наличии компрометирующих материалов на подавших заявления о вступлении в партию Подгородову, Курепенина, Васильева, Молчанова[48].

Органы советской политической полиции предотвращали проникновение в РКП(б) тех, кто уже однажды исключался из нее за неблаговидные поступки. Так, Алтайский же ГО ГПУ в начале февраля и в октябре 1924 г. дважды предупреждал губком о намерении двух изгнанных из партии — М. И. Никишина и А. Н. Коновалова, скрыв свое прошлое, подать заявление о приеме в РКП(б)[49].

Справки о политической благонадежности запрашивались райкомами и укомами в губотделах ГПУ (а нередко по собственному почину предоставлялись самими чекистами) на всех, принимаемых в члены партии из числа бывших офицеров, юнкеров, чиновников военного времени[50]. Эти партийцы в дальнейшем ставились на особый и постоянный учет в органах ЧК/ГПУ[51]. Телеграмма секретаря Сиббюро ЦК РКП(б) В. Н. Яковлевой от 26 мая 1921 г. в нижестоящие партийные инстанции гласила: устанавливается строгий надзор особых отделов над бывшими офицерами и военными чиновниками, служившими в белых армиях или находившихся на территории белых, в том числе членами РКП(б)[52].

Ставились препоны и вступлению в РКП(б) бывших членов умеренно-социалистических партий. Так, Томская губЧК 20 февраля 1922 г. обратилась в парткомитет 2-го городского района с просьбой сообщать о случаях подачи бывшими членами других партий заявлений о вступлении в РКП(б) и «от зачисления воздерживаться до получения сведений от губчека»[53].

Стихийно возникшую на местах технологию приема прозелитов можно проиллюстрировать и на примере известного деятеля Партии социалистов-революционеров (ПСР) Любимова. Постановление о его приеме в партию было принято президиумом Новониколаевского губкома РКП(б) в начале 1923 г., причем предварительно, как указывал позднее секретарь губернского комитета А. И. Равдель, «о нем (т.е. Любимове. — Г.О.) были собраны сведения и по линии ГПУ, и из других источников», и сведения эти говорили в пользу того, что вступающий — «преданный компартии товарищ». Пленум Новониколаевского губкома 10 февраля 1923 г. утвердил постановление президиума в отношении Любимова. Однако, вскоре это решение, по инициативе заведующего орготделом Ковальского и под нажимом трех членов губернского комитета, было дополнено: «Прежнее постановление подтвердить, предложив орготделу дать Любимову такую работу, которая дала бы возможность его проверить на деле» («имелось в виду, — разъяснял А. И. Равдель в закрытом письме в Сиббюро ЦК РКП(б) 12 марта 1923 г., — его использовать в органах ГПУ»)[54].

Жесткость и унизительность всей процедуры в отношении Любимова кажется абсолютно не мотивированной, поскольку его лояльность была безупречна. Во время колчаковщины Любимов не принимал никакого участия в эсеровской антибольшевистской борьбе, а, наоборот, помогал прятать видных большевиков, в частности, спас от расправы Б. З. Шумяцкого; после окончания гражданской войны, работая в кооперации, всегда проводил прокоммунистическую линию. Тем не менее, неприязнь и недоверие коммунистов к бывшим соперникам в борьбе за власть были так велики, что чувство запоздалого мщения побеждало здравый смысл.

Во избежание ненужных конфликтов на этой почве, а также предвосхищая массовый наплыв в РКП(б) бывших рядовых членов официально распущенной в марте 1923 г. ПСР, ЦК РКП(б) 3 апреля и 8 июня издал циркуляры о порядке приема в партию выходцев из ПСР. На основании этих документов летом того же года президиумы губкомов приступили к созданию специальных приемочных комиссий, в которые обязательно входили три человека: секретарь губкома, начальник ГО ГПУ и председатель губернской контрольной комиссии[55]. Тот же порядок распространялся на бывших членов других социалистических партий и подразумевал их постановку на специальный учет в карательных органах[56].

В отдельных случаях бывшие члены оппозиционных большевикам социалистических партий, ставшие коммунистами, оказывались втянутыми в провокации, которые инспирировались службами госбезопасности против действительных и мнимых врагов Советской власти. В такое положение, например, попали супруги А.Б. и А. Л. Струве. В феврале 1921 г. рассматривался вопрос об исключении их из РКП(б), очевидно, за прежнюю принадлежность к правому крылу ПСР. Это намерение вызвало категорическое возражение со стороны Горно-Алтайского уездного уполномоченного Сысоева. По словам чекиста, А. Б. Струве якобы продолжал оставаться одним из руководителей правых эсеров на территории уезда, за ним была установлена слежка, и его внезапное исключение из РКП(б) могло разрушить «всю начатую работу». Ввиду этого Сысоев настаивал на оставлении А. Б. Струве и его жены А. Л. Струве в статусе кандидатов партии, дабы не возбуждать ни у кого ненужных подозрений. Горно-Алтайский уком РКП(б) так и поступил, вняв увещеваниям уполномоченного, и через несколько дней ни о чем не догадывавшиеся супруги уже усердно трудились над подготовкой празднования 50-летия Парижской Коммуны[57].

Фильтрационная функция органов политической полиции находила свое выражение и в участии ЧК/ГПУ в очищении партии от нежелательных лиц. Мысль об использовании чекистов для проведения генеральной чистки РКП(б) высказал никто иной как В. И. Ленин в апрельской (1921 г.) записке В. М. Молотову и Ф. Э. Дзержинскому[58]. Идея была подхвачена и реализована. Центральная комиссия по пересмотру, проверке и очистке РКП(б) (Центрпроверком), Сибирская областная комиссия по проверке личного состава партии (Сибпроверком), губернские комиссии по чистке, а также Особая комиссия по проверке, пересмотру и чистке членов РКП(б) частей РВС войск Сибири (Особпроверком) привлекали для своей работы материалы ЧК[59]. Примечательно, что эти материалы понадобились в первую очередь для формирования состава самих губкомиссий по чистке и Особпроверкома, членами которых, согласно инструкции, могли быть только партийцы с дооктябрьским стажем и безукоризненной репутацией. Председатель Сибпроверкома В. Н. Каюров 8–9 сентября 1921 г. обратился с совершенно секретными письмами к председателю ПП ВЧК по Сибири И. П. Павлуновскому, где высказал просьбу срочно сообщить, не имеется ли в органах ЧК сведений, порочащих кандидатов, выдвинутых губкомами в губернские комиссии по чистке[60].

Сибирские высокопоставленные партийные и советские чиновники проходили чистку непосредственно в Сибпроверкоме. Вызывавшие сомнение фигуры обязательно перепроверялись по картотекам политической полиции. Например, понадобилось уточнить факты из прошлого секретаря Новониколаевского губкома РКП(б) Д. Е. Гольмана, и В. Н. Каюров 27 октября 1921 г. предложил ПП ВЧК по Сибири предоставить данные о деятельности Гольмана на посту помощника председателя Сибпродкома. 12 декабря И. П. Павлуновский информировал Сибпроверком, а 13 декабря — Сиббюро ЦК РКП(б) о том, что по полученной от Омской губЧК справке компрометирующего материала на Д. Е. Гольмана нет[61].

О том, какую существенную роль играла политическая полиция в кампании очищения РКП(б) от «чуждых элементов», можно судить по скандальному делу заведующего орготделом Алтайского губкома РКП(б) П. Г. Канцелярского, который, к тому же, являлся членом губкомиссии по чистке. Само дело, как считал П. Г. Канцелярский, возникло благодаря тому, что он принимал участие в «оздоровлении» ячейки Алтайской губЧК, поголовно погрязшей в пьянстве. Часть чекистов исключили из партии, часть «особенно зарвавшихся» перевели к станку, а большинству провинившихся сделали выговоры с отметкой в партбилете. «Тесно спаянной между собой пьющей братии, — сообщал в Сибпроверком П. Г. Канцелярский, — это не понравилось». В начале декабря 1921 г. ячейка по заявлению вычищенного из РКП(б) за пьянство и хулиганство Кудимова приняла решение собрать «изобличающие» материалы на П. Г. Канцелярского и передать их в Сибпроверком.

За приготовление досье взялись сотрудники губЧК. И. А. Рабизо и А. Д. Коровин. Деликатность ситуации заключалась в том, что первому из них в 1920 г. по поручению своего ведомства довелось производить дознание по делу брата П. Г. Канцелярского — К. Г. Канцелярского, который в апреле 1919 г. совершил тяжкое уголовное преступление, а в первой половине 1920 г. был уличен в злоупотреблении служебным положением[62]. В ходе расследования Рабизо столкнулся с показаниями, обвинявшими П. Г. Канцелярского в раскрытии красноярской подпольной организации в период колчаковской диктатуры и присвоении денег подпольщиков. У самого чекиста Рабизо были веские причины испытывать личную неприязнь к П. Г. Канцелярскому. При Колчаке сам Рабизо на паях с компаньонами владел заводом «Сила», а Канцелярский участвовал в комиссии по этому факту, и хотя, как отмечал Канцелярский, «дело было прекращено, но доставило немало горьких минут Рабизо».

Второй сотрудник Алтайской губЧК. А. Д. Коровин также был обижен П. Г. Канцелярским, так как тот публично заявил, что именно Коровин — виновник провала красноярской нелегальной группы РКП(б). Между тем, по убеждению Коровина, сами братья Канцелярские привели к ее гибели, ибо при обыске у К. Г. Канцелярского колчаковской контрразведкой были найдены конспиративные адреса.

В ответ на предъявленные ему обвинения П. Г. Канцелярский поставил перед Сибпроверкомом вопрос о привлечении Рабизо к ответственности за клевету, сведение личных счетов и нечестность. Председатель Сибпроверкома В. Н. Каюров в конце декабря 1921 г. — начале января 1922 г. направил секретные депеши в Алтайскую и Енисейскую губЧК, а также в ПП ВЧК по Сибири с просьбой предоставить необходимые сведения. Так как срок полномочий Сибирской комиссии по чистке к этому времени уже истек, а вопрос, ввиду затянувшегося выяснения обстоятельств, оставался неразрешенным, завершать дело пришлось конфликтному подотделу Сиббюро ЦК РКП(б). 24 февраля 1923 г. он констатировал, что обвинения П. Г. Канцелярского: 1)в присвоении денег, принадлежавших красноярской подпольной организации при Колчаке, 2)в выдаче товарищей по подполью колчаковской контрразведке, 3)в укрывательстве брата от наказания за уголовное преступление, 4)в неправильных действиях на посту члена Алтайской губкомиссии по чистке — не подтвердились. 3 апреля того же года Сиббюро ЦК РКП(б) согласилось с выводом конфликтного подотдела[63].

Наряду с активным участием в проведении чистки 1921 г. органы ЧК/ГПУ периодически, в тесном контакте с контрольными комиссиями, занимались «оздоровлением» РКП(б), избавляя ее от злостных нарушителей партийной этики и дисциплины. В марте 1922 г. заведующий конфликтным подотделом Сиббюро ЦК РКП(б) Н. Ф. Преображенский высказал мысль о целесообразности использования следователей-коммунистов из Госполитуправления для расследования имеющихся дел на партийцев. Сибирское бюро в целом одобрило эту идею, хотя и сочло возможным привлекать сотрудников политической полиции только для дачи заключений по таковым делам, очевидно, не желая отвлекать их от основных обязанностей[64]. Однако, в действительности чекисты и до инициативы Преображенского довольно часто по совместительству занимали должности партследователей, — например, в Каменской, Каргатской, Зиминской уездных организациях, в 1-м райкоме РКП(б) г. Томска и других местах[65]. Да и сам конфликтный подотдел периодически пользовался их услугами и до 1922 г.

Читать дальше >>>

Поделитесь ссылкой с друзьями:
Сервис комментариев работает на платформе Disqus

 
Вернуться к началу страницы  

Искать в журнале Искать в интернете
© «Сибирская Заимка», 1998–2012