Сибирская Заимка
Западно-Сибирский мятеж 1921 года…
Защитное вооружение кочевников Южной Сибири…
   zaimka.ru / Архив 1998-2011 гг. / Власть и народ / …№2, 2000  

Спецпроекты:
Konkurs.Zaimka.Ru
Сообщество комьюнитиzaimka

Подписка на новости:
Сервис Subscribe.ru
[описание рассылки]

Кровные узы. РКП(б) и ЧК/ГПУ в первой половине 1920-х годов: механизм взаимоотношений.
Глава 3. Сбор информации

Олех Г. Л.

ВЕРСИЯ ДЛЯ ПЕЧАТИ

 Поделитесь с друзьями:

Работа выполнена при содействии
Института «Открытое общество»
(RSS OSSF, grant No.:293/1998).

Выберите главу:
Глава 3. Сбор информации (окончание)
<<< Начало главы

Сиббюро ЦК РКП(б) зорко следило за исправным функционированием БС. Своим распоряжением от 15 июля 1922 г. оно обязало коммунистов, стоявших во главе перечисленных шифротелеграммой Молотова организаций, «в порядке партийной дисциплины оказывать губотделу ГПУ всемерное содействие и выполнение аккуратно всех возлагаемых на них заданий»[58]. Сибирский партийный центр требовал от секретарей губернских комитетов РКП(б) пресечь замечающееся у некоторых ответработников «отрицательное и пренебрежительное отношение к устройству секретных сотрудников на службу…»[59]. Специальные замечания по этому поводу были сделаны Алтайскому и Енисейскому губкомам[60]. В почто-телеграмме секретаря Сиббюро ЦК. С. В. Косиора от 15 февраля 1924 г. содержалось предписание незамедлительно активизировать деятельность БС, ввиду того, что это учреждение «имеет колоссальное значение и при правильной постановке дела хорошо подобранными, ответственными старыми вполне сознательными коммунистами… значительно может облегчить работу органов ОГПУ»[61].

Со своей стороны, и губернские комитеты, понукаемые «сверху», оказывали на нижестоящие структуры ощутимый нажим. Секретное предписание секретаря Омского губкома РКП(б) от 28 августа 1922 г. под угрозой привлечения к «строгой ответственности» обязывало всех ответработников губернии «оказывать всемерное содействие» учреждениям ГПУ в функционировании БС[62]. Секретное циркулярное письмо Алтайского губкома РКП(б) всем укомам и райкомам от 4 марта 1924 г. требовало призвать БС к восстановлению ослабившейся работы и «принимать решительные меры к понуждению членов БС к тщательному и своевременному исполнению заданий органов ОГПУ»[63].

Весь массив информации, устремлявшийся в канцелярии партийных комитетов из органов политической полиции, складывался из двух потоков. Первый составляли уже упомянутые ежедневные, двухнедельные и ежемесячные госинфсводки, дополняемые устными докладами руководителей ЧК/ГПУ. Материалы данной группы изначально готовились для представления в комитеты РКП(б). Более разнообразный второй поток включал в себя документы служебного пользования, переданные чекистами в парткомы по собственной инициативе или по указанию партийных функционеров. Это были копии докладов, отчетов и шифротелеграмм регионального представительства ЧК/ГПУ в центр и циркулярных писем из центра, переписка органов политической полиции по отдельным вопросам, рапорты уполномоченных и следователей об отдельных событиях, копии дневников-сводок агентов, допросов и уголовных дел, тематические обзоры за определенные периоды времени[64]. Сиббюро ЦК РКП(б), вдобавок ко всем этим документам, получало еще и меморандумы (выдержки из частных писем и телеграмм), поставлявшиеся отделом военной цензуры, особыми отделами (ОО) губернских учреждений политической охраны и ПП ВЧК/ГПУ по Сибири[65].

Содержавшаяся в этих мощных потоках информация была чрезвычайно обширна и многоаспектна. Она отражала практически все сферы общественной жизни: Скрупулезность и обстоятельность многих донесений заставляет предполагать, что уже в первой половине 1920-х гг. агентурная сеть ЧК/ГПУ пронизывала все поры советского общества. Концы этой сети находились в руках партийной олигархии.

Все вышеизложенное свидетельствует о том, что партийная элита надежно контролировала органы ЧК/ГПУ и могла использовать их силу по своему усмотрению. Текущее партийное руководство, несомненно, являлось фактором усиления мощи карательного аппарата, поскольку позволяло быстро концентрировать материальные и людские ресурсы на наиболее важных для правящего меньшинства направлениях, максимально высвобождая потенциал репрессивной машины. Но, с другой стороны, постоянное вмешательство партийных функционеров становилось и причиной ослабления и упадка чекистской работы, так как оно зачастую строилось на амбициозности и некомпетентности сотрудников партийного аппарата.

Чрезмерная опека со стороны парткомитетов мешала устойчивому течению оперативно-технической деятельности политической полиции. Начальствующие чекисты неоднократно обращались с жалобами в вышестоящие партийные инстанции на нижестоящие. Много жалоб поступало в губкомы, и те принимали соответствующие меры. Так, Томский губком в ноябре 1920 г. разъяснил укомам, что они имеют право контролировать только политическую сторону работы политбюро, но никак не техническую. Такие же указания давал и Енисейский губком в мае 1923 г.[66].

Однако, сам принцип партийного доминирования в государственном управлении препятствовал попыткам комитетов РКП(б) выйти из межведомственного лабиринта. Всякий раз после некоторого отстранения от рычагов, приводящих в движение всю систему политической охраны, партийная олигархия еще плотнее охватывала структуры ЧК/ГПУ. Тот же Енисейский губком на заседании своего президиума 28 ноября 1922 г. исключил из РКП(б) уполномоченного ГО ГПУ по Ачинскому уезду К. И. Хохлова за то, что тот, «вместо того, чтобы вести контактную работу, держал себя вызывающе по отношению к укому РКП, уисполкому, систематически не выполнял распоряжений укома, противопоставляя каждый раз свое личное мнение, благодаря чему оказался изолированным от руководящих парт(ийных( и советских органов». Вдобавок уездный уполномоченный был уличен в пьянстве, самоснабжении и нанесении личного оскорбления секретарю укома Позднякову и члену укома Сизых. Исключенный из партии К. И. Хохлов подал на апелляцию в Сиббюро ЦК, но оно 6 сентября 1923 г. подтвердило решение Енисейского губкома[67].

Еще раньше, в декабре 1921 г., президиум губкома сурово наказал начальника отделения линейной транспортной (ОЛТ) ЧК ст. Красноярск Буйволова. Когда выяснилось, что в подведомственном ему учреждении заметно нежелание сотрудников подчиняться постановлениям 2-го райкома, и более того — со 2 декабря установлена слежка (!) за деятельностью президиума губернского комитета РКП(б) «на предмет установления, какие секретные собрания бывают в губкоме», и без ведома секретаря губкома проводятся допросы работников его аппарата, — было решено: сместить Буйволова с должности начальника ОЛТ ЧК, подвергнуть аресту и произвести тщательное расследование[68]. Возможно, в прямой связи с этим случаем тогда же, в декабре 1921 г., по всем полномочным представительствам ВЧК, губернским ЧК и особым отделам была распространена циркулярная телеграмма за подписями зампреда ВЧК. И. С. Уншлихта, начальника Секретно-оперативного управления ВЧК. В. Р. Менжинского и начальника Административно-организационного управления ВЧК Реденса, категорически воспрещавшая всякую слежку за ответственными партработниками губернского, областного и всероссийского масштаба. «Виновные в нарушении этого приказа, — подчеркивалось в телеграмме, — будут строго караться…»[69].

Иркутский губком изгнал из партии заместителя заведующего политбюро в Киренске Кондаранцева, который, как было сказано в постановлении, не уяснил «в достаточной степени… значение парторганов»[70]. Строгость партийной элиты в отношении сотрудников ЧК/ГПУ, обнаруживших хотя бы тень неуважения к партруководству, порой выходила за разумные рамки. В январе 1923 г. Кузнецкий уком РКП(б) объявил строгий выговор за «нетактичное поведение» и потребовал немедленного удаления из уезда уполномоченного ГО ГПУ Рунге только за то, что тот, приглашенный на заседание президиума укома, не захотел ждать за дверью комнаты президиума вызова с докладом, а самовольно покинул помещение уездного комитета[71]. Беспощадное лишение партбилетов, всевозможные партвзыскания, налагаемые на чекистов, нарушивших субординацию между аппаратом РКП(б) и ЧК/ГПУ, служило хорошим уроком для сотрудников политической полиции, склонных к независимости.

Состояние шаткого равновесия между партийным и чекистским ведомствами при бесспорном приоритете первого иногда нарушалось ввиду того, что процесс институционализации советской политической системы в 1920-е гг. еще не завершился. Можно было бы выделить два вида резких отклонений от того, что в рассматриваемый период понималось под «нормой». Одним из них было соперничество между партийными и советскими ответработниками, как массовое, общераспространенное явление. За этой повсеместной борьбой за передел сфер влияния прочно закрепился неопределенный термин «склока». В силу своего особого положения в государственном аппарате и общественной жизни страны, органы политической полиции активно втягивались в отмеченное противоборство, иногда даже возглавляя и инициируя его. Наиболее ярким примером такой «оппозиции» со стороны ЧК/ГПУ по отношению к главенствующей роли партии является дело председателя Енисейской губернской чрезвычайной комиссии В. И. Вильдгрубе и его заместителя Д. М. Иванова.

Как следует из материалов дела[72], трения между губернским комитетом РКП(б) и губЧК возникли весной 1920 г. По свидетельству члена президиума губкома Дубровинской, вина руководителей чрезвычайной комиссии заключалась в их полной оторванности от парткома, которая «лишала партком возможности влиять как [на пл]ан работы[,] так и на внутренние распорядки и состав ответственных сот[рудни]ков губчека»[73]. Вдобавок в апреле 1920 г. Вильдгрубе подал докладную записку в президиум ВЧК в Москве, где характеризовал Енисейское губбюро РКП(б) как «группу соглашателей», якобы призывавших в период колчаковской диктатуры к примирению с белым режимом, а также как беспомощных администраторов, не способных навести порядок в Красноярске. Губбюро вынуждено было спешно командировать в ЦК РКП(б) своего эмиссара Каплинского с заявлением, опровергающим измышления Вильдгрубе. Заместитель председателя губЧК Иванов, главный зачинщик конфликта, со своей стороны допускал прямые оскорбления и угрозы в адрес партийных руководителей губернии. «…Теперь, — однажды заявил он, — я начну подбирать ключи к этому губбюро и уже без всякой жалости расшифрую его»[74]. Крайне низкими, по отзывам партработников, были и моральные качества Вильдгрубе и Иванова. «Атмосфера чека, — сообщал 16 июня 1920 г. в Сиббюро ЦК РКП(б) и Сибревком побывавший в Красноярске с инспекцией член Сибревкома Соколов, — переполнена грубостью, цинизмом, кровью, предательством, пьянством и развратом»[75].

Терпение Енисейского губкома, наконец, иссякло. 18 июня 1920 г. Вильдгрубе и Иванов постановлением следственной комиссии по ревизии положения дел в губЧК были арестованы. Им предъявлялось обвинение в злоупотреблении по должности. Однако уже через день, 20 июня, оба чекиста по требованию шефа Полномочного представительства ВЧК по Сибири И. П. Павлуновского были выпущены из-под стражи и под расписку отправлены в Омск, где находилась штаб-квартира сибирских руководящих центров[76]. По настоянию Енисейского губкома Сибирское бюро ЦК РКП(б) приняло к рассмотрению дело Вильдгрубе и Иванова, но направило его на заключение к непосредственному начальнику провинившихся, то есть к тому же Павлуновскому. 20 июля он сообщил Сиббюро, что не обнаружил в переданных ему материалах состава преступления, а, напротив, установил полную необоснованность и произвольность ареста ответственных сотрудников губЧК[77]. Инцидент был замят, а его виновники высланы в распоряжение ЦК РКП(б).

Другой примечательный сюжет подобного же рода можно обнаружить в истории Томской организации РКП(б). Затяжная борьба внутри президиума губкома между его большинством и меньшинством вобрала в свою орбиту председателя губЧК Чудновского, причем на сторону меньшинства, возглавлявшегося поочередно сменявшими друг друга на посту председателя губисполкома Познанским и Перимовым. В первой половине мая 1920 г. сначала президиум (в лице большинства), а затем пленум Томского губернского комитета РКП(б) вынесли постановление об отзыве Чудновского из губЧК «как не проявившего должной активности и не имеющего определенной линии поведения»(?). Эту точку зрения отстаивал секретарь губкома В. М. Похлебкин, вызванный в Сиббюро ЦК РКП(б) для объяснений. Позднее, в декабре 1920 г., жертвой конфликта стал заместитель Чудновского, заведующий секретно-оперативным отделом губЧК Б. А. Бак. В вину ему было вменено «попустительство спекулятивным элементам»[78]. Учитывая остроту конфликта, Сибирское бюро сочло за лучшее санкционировать отзыв Чудновского (Бак был отозван, вероятно, во второй половине 1921 г.) и поручило Павлуновскому в срочном порядке выслать в Томск обновленную коллегию губЧК во главе с новым председателем[79].

В начале 1922 г. председатель Омской чрезвычайной комиссии (с февраля того же года — начальник губотдела (ГО) ГПУ) В. Ф. Тиунов возглавил группировку ответработников, которая вела борьбу против президиума губкома. 6 марта президиум, заслушав сообщение о «подрывной» работе руководителя «чрезвычайки», постановил передать дело Тиунова в контрольную комиссию и одновременно возбудить перед Сиббюро ЦК РКП(б) ходатайство об устранении лидера «оппозиции» из Омска. Только роспуск решением ЦК РКП(б) президиума Омского губкома в мае 1922 г. помешал осуществлению этого намерения[80].

Судьба начальника Енисейского ГО ГПУ. А. А. Денисова сложилась менее удачно. Он, как и его коллеги, оказался вовлечен в сведение счетов между двумя кликами партийных и советских чиновников, и в итоге лишился своей должности в июле 1923 г. Единственной видимой причиной удаления Денисова из Красноярска Сибирским бюро ЦК РКП(б) явилось стремление Сибпартцентра «поставить на место» склонный к «сепаратизму» Енисейский губком[81]. Такой «порядок несогласованных перемещений работников…, — тщетно протестовал секретарь губернского комитета Р. Я. Кисис, — ведет к подрыву авторитета самого губкома в организации»[82].

Другой «аномалией» межведомственных отношений, по логике вещей все более превращавшейся в общую тенденцию, было глубокое, вне всяких ограничений, сращивание партийной и чекистской номенклатуры с последующей трансформацией в неприкрытую автократию функционеров РКП(б). Используя аппарат карательных органов в корыстных интересах, секретари партийных комитетов могли водворять угодные им порядки на территории целых уездов. Занявший пост секретаря Кузнецкого укома РКП(б) в июле 1922 г. Ф. И. Травников сколотил вокруг себя кружок единомышленников, куда вошли начальник милиции К. М. Рогов и заместитель председателя уисполкома, он же заведующий отделом управления М. И. Осипов. Эта тройка установила диктатуру над всей Кузнецкой организацией РКП(б) и уездом. Сложилась система гонений на тех, кто был опасен в смысле возможности раскрытия творившихся здесь беззаконий[83]. Когда начальник уголовного розыска Кочетов попытался передать в Томск материал по обвинению уездных работников в должностных преступлениях, этот материал при помощи сотрудников ГПУ был перехвачен, передан Травникову, и в результате уком РКП(б) вынес Кочетову строгий выговор за «склочничество». Таким же образом было сфабриковано дело на следователя Епрева, обнаружившего злоупотребления самого секретаря уездного парткомитета. Епрев стараниями Травникова был смещен с должности и отправлен в Томск. Секретарский произвол приобрел такие вопиющие масштабы, что Томский губком РКП(б) в конце концов исключил Травникова и Рогова из партии навсегда, а Осипова — на один год[84].

Случай с членом правления профсоюза в Калачинске А. И. Дмитриевым мало чем отличается от ситуации, описанной выше. Его ссора с ответственным работником (председателем уездного исполкома) немедленно повлекла за собой вызов на допрос в политбюро и предъявление обвинения в контрреволюционности. «Это ужас, — восклицал Дмитриев в письме в ЦК Всероссийского союза совработников, — даже страшно становится думать, когда за всю работу тебя тянут к ответу в политбюро, а там сидят и сознательно спрашивают не то, как это было со мной и моими товарищами, все это веет страшным ужасом. Ради всего дайте Вашу помощь, мы молим Вас, товарищи москвичи, помогите, пришлите кого-нибудь, заставьте все это расследовать. Берет отчаяние. Может и это мое письмо тоже контрреволюция, тогда что же остается делать, задохнуться только в веревке, чтобы не видеть этого равнодушия, застоя и беспомощности кругом»[85].

Методы, применявшиеся против неугодных уездным секретарям и их присным лиц, наглядно изображены в заявлении начальника политотдела 4-й бригады РККА. Л. А. Бакуева в парткомиссию Западно-Сибирского военного округа от 2 декабря 1922 г. В момент, когда отношения между Бийским укомом РКП(б) и политорганами бригады достигли максимальной враждебности, Бакуев и его заместитель, военком Евсеев, были приглашены уездным уполномоченным ГО ГПУ Сысоевым к нему на квартиру для переговоров «по весьма секретному делу». Дальнейшее Бакуев описывал следующим образом: «тов. Сысоев в разговоре наедине указал, что в данный момент в гор. Бийске есть очень много всякой нэповской и прежней эсеровской сволочи, к которой формально никак не придерешься, что изданный Соввластью кодекс уголовного закона дает право безнаказанно существовать тем элементам, которые в 18–20 г. были всегдашними квартирантами подвалов ЧК, что, находясь формально под охраной закона, вся эта сволочь ведет свою преступную работу и нарушает совпорядок. Не имея открыть разрешенных способов борьбы с этими подлецами путем террора, подвала, принудработ и проч., приходится прибегать к скрытому красному террору, стимулируя этот террор всяческими способами. Так как у нас с военкомбригом Евсеевым он, Сысоев, подметил недовольство политикой местных органов власти, то, считая нас достаточно смелыми, решительными и выдержанными, он поэтому и предлагает взять нам на себя организацию этого красного бандитизма. Узнавши из дальнейшего разговора с т. Сысоевым, что на этот счет нет абсолютно никаких директив ни ЦК, ни ГПУ, ни даже Алтгуботдела ГПУ или Алтгубкома РКП, и что предложение тов. Сысоева есть его личная инициатива, мы с военкомбригом решительно отклонили предложение, отказавшись даже разговаривать на эту тему». Тов. Сысоев, делал резонный вывод Бакуев, «попытался на всякий случай, выражаясь мягко, сделать под нас „подкоп“, чтобы при случае использовать результаты этого подкопа как материал»[86].

В свете отмеченного ранее совершенно неубедительно звучит излюбленный тезис советской историографии и официальной пропаганды послесталинской эпохи о том, что до середины 1920-х гг. партия держала органы госбезопасности под твердым контролем, а в 1930-е гг. этот контроль был подменен единоличной властью Сталина[87]. На самом деле, как показывают приведенные факты, не широкие слои партии и даже не выборные распорядительные партийные органы, а узкие олигархические группы — президиумы (бюро) и «рабочие тройки» (секретариаты) комитетов РКП(б) являлись истинными хозяевами в органах ЧК/ГПУ. Рядовые коммунисты, не только трудившиеся вне учреждений политической полиции, но даже и находившиеся в них на службе, не обладали никаким ощутимым влиянием на течение дел в репрессивном аппарате.

Как нельзя лучше эта ситуация прослеживается на остром конфликте, который возник в начале 1920 г. между коллегией и комячейкой Омской губЧК. Суть конфликта была изложена на общем собрании ячейки 3 февраля 1920 г. Председатель собрания Пинхасик с самого начала заявил, что коллегия часто поступает не так, как надо, а так, как хотят отдельные руководящие лица. В выступлениях членов бюро ячейки звучали обвинения руководства Омской ЧК в том, что оно не считается с мнением партколлектива, не отпускает больных в отпуска для лечения, приказным порядком увеличило рабочий день, занимается высылкой недовольных работников, испытывает сочувствие к контрреволюционерам, что видно из состояния дел в секретно-оперативном отделе ЧК и т.д. На следующий после собрания день, 4 февраля, члены коллегии С. Г. Уралов, И. Я. Шимановский и другие обратились в Сибревком с секретным рапортом. «Коллегия, — говорилось в рапорте, — считает невозможной дальнейшую совместную работу с настоящим составом бюро и, находя обвинения, выставленные общим собранием ячейки против коллегии совершенно не основательными, считает необходимым привлечение бюро ячейки и председателя собрания 3 февраля тов. Пинхасика… к ответственности»: 1)за клевету, 2)за деморализацию сотрудников Омской губЧК и бойцов 208-го отдельного стрелкового батальона; 3)за вмешательство в секретно-следственные дела комиссии и разглашение их на общих собраниях, а также за нарушение распорядка коллегии Омской губЧК. В заключение руководители чрезвычайной комиссии, квалифицируя действия бюро ячейки, как «политические преступления», просили Сибирский революционный комитет «для предотвращения повторения подобных случаев» предоставить коллегии губЧК в решении внутренних вопросов «больше самостоятельности»[88].

В ответ на рапорт представитель Сибревкома (его имя, к сожалению, не удалось установить), с ведома Сиббюро ЦК РКП(б), дал следующее разъяснение: «бюро ячеек губчека, а тем более отдельные его члены не могут и не имеют права вмешиваться в распоряжения и работу губчека и ее отделов. Всякие упущения и неправильности со стороны ли коллегии губчека или со стороны отдельных ее членов должны быть немедленно доведены кем бы то ни было официальным путем в высшие инстанции. Если бюро ячеек в целом или отдельные его члены совершили поступки, караемые законом, то, разумеется, они и должны за это отвечать пред ревтрибуналом и в этих случаях губчека как их ближайшее начальство обязано оформить дело и дать ему соответствующее направление»[89].

Прозрачный намек, содержавшийся в ответе Сибревкома, был понят и принят к сведению коллегией ЧК. Был арестован и 16 марта 1920 г. судим трибуналом (после почти полуторамесячного пребывания в тюремной камере) по обвинению в неисполнении боевого приказа секретарь бюро ячейки А. Я. Кляров. Трибунал приговорил его к условному лишению свободы на один год без права занятия ответственных постов также в течение одного года, вернув затем осужденного на работу в ЧК («точно утерянную вещь», как заметил потом сам Кляров). «Я убедительно прошу Областное Бюро, — писал бывший секретарь ячейки Омской губЧК в заявлении от 18 марта, — в связи с создавшимся положением откомандировать меня из пределов Сибири», так как «при таких условиях моя работа здесь совершенно невозможна» и, кроме того, «я ничуть не уверен в том, что (,( отправленный обратно в Чека, не буду через короткое время коллегией Чека предан суду». Сиббюро ЦК РКП(б) рукой одного из своих членов (подпись неразборчива) начертало резолюцию на тексте заявления Клярова: «На усмотрение ЧК»[90]. Впрочем, скоро, словно спохватившись, партчиновники отозвали опального партийца в свое распоряжение[91].

Пинхасика, председательствовавшего на злополучном собрании ячейки Омской губЧК 3 февраля 1920 г., уволили со службы без объяснения причин. Его отказались принять на другую работу, повсюду распространялись слухи о нем, как о нелояльном коммунисте и дезорганизаторе. На общем собрании 2-го района Омской организации РКП(б), при выборах райкома, кандидатура Пинхасика от имени Сиббюро была снята с голосования с той мотивировкой, что Пинхасик «разложил ячейку Омгубчека». Он несколько раз обращался к тогдашнему секретарю Сиббюро ЦК РКП(б) Гончаровой с просьбой о переводе в другой город, но все обращения остались безрезультатны. 17 марта 1920 г. Пинхасик вновь ходатайствовал об откомандировании его, на сей раз уже за пределы Сибири[92].

Мы можем сослаться на еще один известный нам случай, когда чекистская партийная ячейка , вмешавшись в деятельность своего ведомства, получила отпор со стороны вышестоящих структур РКП(б). Речь идет о протесте, выраженном членами ячейки Кабанского уездного политбюро в связи с назначением на должность заведующего политбюро некоего Баранова. Президиум Иркутского губкома РКП(б), 15 августа 1921 г., обсудив этот инцидент, предложил Кабанскому укому «призвать к порядку комячейку уполитбюро за непосредственное сношение с губкомом» и вместе с тем «усилить политработу ячейки»[93].

Читать дальше >>>

Примечания:

  1. ГАНО-П. Ф.1, оп.1, д.151, л.19, 21, 22.
  2. Там же. Ф.85, оп.1, д.1, л.11.
  3. Там же. Ф.1, оп.2, д.192, л.71; д.488, л.49 
  4. Там же. Д.488, л.132.
  5. Там же. Л.413.
  6. ГАНО-П. Ф.10, оп.1, д.1, л.88.
  7. Там же. Ф.1, оп.2, д.106, л.54.
  8. Там же. Д.309, л.233.
  9. ГАНО-П. Ф.1, оп.2, д.378, л.24.
  10. Там же. Д.312, л.76.
  11. Там же. Д.276, л.37.
  12. Там же. Л.74–75.
  13. ГАНО-П. Ф.1, оп.2, д.276, л.69.
  14. Там же. Ф.13, оп.1, д.589, л.95.
  15. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т.40. С.51, 121.
  16. Там же. Т.54. С.265–266.
  17. Бруэ П. Троцкий: Главы из книги // ЭКО. 1989. N11. С.158.
  18. Письмо Л. Д. Троцкого членам ЦК и ЦКК РКП(б) 8 октября 1923 г. // Известия ЦК КПСС. 1990. N5. С.165.
  19. Член ЦКК. С. И. Гусев на XIV съезде ВКП(б) во всеуслышание заявил: «Ленин нас когда-то учил, что каждый член партии должен быть агентом ЧК, т.е. смотреть и доносить… Я думаю, что каждый член партии должен доносить. Если мы от чего-либо страдаем, то это не от доносительства, а от недоносительства» XIV съезд ВКП(б): Стеногр. отчет. М.-Л., 1926. С.601.
  20. См.: Л. Д. Троцкий защищается // Вопросы истории КПСС. 1990. N5. С.43.
  21. ГААК. Ф.2, оп.1, д.166, л.102.
  22. См. напр.: ГАНО-П. Ф.10, оп.1, д.191, л.53; ф.36, оп.1, д.175, л.38; ООЦДНИ. Ф.427, оп.1, д.25, л.15.
  23. Там же. Ф.1, оп.2, д.309, л.298.
  24. Ленинец: Бюллетень Омского губкома РКП(б). 1924. N6–7. С.40.
  25. ГАНО-П. Ф.1, оп.2, д.85, л.17.
  26. ГААК, Ф.2, оп.1, д.166, л.51–52.
  27. ГАНО-П. Ф.1, оп.2, д.361, л.184–186.
  28. ГАНО-П. Ф.1, оп.2, д.24, л.27–28.
  29. КЦХИДНИ. Ф.1, оп.1, д.136, л.139.
  30. ГАНО-П. Ф.1, оп.1, д.111, д.53.
  31. Там же. Д.114, л.20.
  32. Там же. Д.324, л.29.
  33. ГАНО-П. Ф.1, оп.2, д.267, л.51.
  34. Там же. Д.359, л.72.
  35. ГАНО-П. Ф.16, оп.1, д.2, л.7; ф.123, оп.1, д.3, л.15; ф.125, оп.1, д.2, л.55; ИЦДНИ. Ф.230, оп.1, д.4, л.66; КЦХИДНИ. Ф.4, оп.1, д.289, л.14; ф.5, оп.1, д.117, л.48; ЦДНИТО. Ф.1, оп.1, д.473, л.53–54.
  36. ГАНО-П. Ф.1, оп.1, д.132, л.52; КЦХИДНИ. Ф.5, оп.1, д.117, л.48; ООЦДНИ. Ф.1390, оп.2, д.1, л.16.
  37. ГАНО-П. Ф.1, оп.2, д.139, л.86.
  38. ГАНО-П. Ф.122, оп.1, д.41, л.21.
  39. Там же. Ф.10, оп.1, д.41, л.135.
  40. ГАНО-П. Ф.122, оп.1, д.5, л.7.
  41. Там же. Ф.10, оп.1, д.64, л.90.
  42. ИЦДНИ. Ф.230, оп.1, д.4, л.45, 49, 55.
  43. ГАНО-П. Ф.139, оп.1, д.3, л.23, 24.
  44. ГАНО-П. Ф.10, оп1, д.118, л.24.
  45. Там же. Оп.1, д.111, л.121; д.275. л.12; д.382, л.52; д.403, л.98; оп.2, д.193, л.86: ф.10, оп.1, д.340, л.5; ф.14, оп.1, д.99, л.39; ГААК. Ф.2, оп.2, д.6, л.26; д.32, л.5; оп.3, д.58, л.5; ООЦДНИ. Ф.1390, оп.2, д.1, л.16; ЦДНИТО. Ф.4, оп.1, д.6, л.188.
  46. ГАНО-П. Ф.1, оп.3, д.21, л.10.
  47. Там же. Д.19, л.126–127.
  48. См.: Там же. Оп.2, д.309, л.2.
  49. РЦХИДНИ. Ф.17, оп.84, д.227, л.69.
  50. См.: ГАНО. Ф.Р-1, оп.2а, д.31, л.177–181; д.34, л.3–8; ГАНО-П. Ф.1, оп.2, д.304, л.50; д.372, л.94–98, 271–273 и т.д.
  51. ГАНО-П. Ф.125, оп.1, д.2, л.55.
  52. ЦДНИТО. Ф.4, оп.1, д.31, л.16; ф.10, оп.1, д.2, л.34; ф.3902, оп.1, д.2, л.34.
  53. ГАНО-П. Ф.1, оп.2, д.108, л.2.
  54. Там же. Оп.1, д.637, л.48.
  55. РЦХИДНИ. Ф.17, оп.84, д.393, л.188; ф.76, оп.3, д.49, л.92, 93.
  56. ГАНО-П. Ф.1, оп.2, д.329, л.9, 11, 14, 16, 17, 22, 24, 26; ГААК. Ф.2, оп.4, д.35, л.30–32; ООЦДНИ. Ф.10, оп.1, д.228, л.1.
  57. ГАНО-П. Ф.1, оп.2, д.329, л.12, 18.
  58. Там же. Д.161, л.105.
  59. Там же. Д.312, л.62.
  60. ГАНО-П. Ф.1, оп.2, д.312, л.62; д.361, л.184–186.
  61. Там же. Ф.10, оп.1, д.805, л.14.
  62. ООЦДНИ. Ф.1, оп.4, д.43, л.363.
  63. ГААК. Ф.2, оп.5, д.20, л.8.
  64. См. напр.: РЦХИДНИ. Ф.17, оп.66, д.61, л.2–34; оп.68, д.630, л.62–70; оп.84, д.227, л.1–4, 9, 16, 17 и др.; д.231, л.1–39; д.269, л.1–37; д.271, л.1–142; д.272, л.1–116; д.296, л.1–172; д.397, л.4, 11, 71; д.468, л.2 и т.д.
  65. Там же. Д.53, л.1, 6, 12, 16; д.203, л.28, 29; д.372, л.11–12, 82–83. Меморандумами снабжались и некоторые губкомы (См.: ГААК. Ф.2, оп.1, д.64а, л.23–24).
  66. ГАНО-П. Ф.1, оп.1, д.84, л.13; оп.2, д.276, л.37.
  67. Там же. Оп.1, д.467, л.153–154; оп.3, д.41, л.157, 161.
  68. ГАНО-П. Ф.1, оп.2, д.138, л.75.
  69. РЦХИДНИ. Ф.17, оп.84, д.227, л.67.
  70. ГАНО-П. Ф.1, оп.1, д.296, л.229.
  71. Там же. Оп.2, д.359, л.127.
  72. Первая публикация 7 документов, относящихся к «делу Вильдгрубе», была предпринята новосибирским историком В. И. Шишкиным в 1994 г. — См.: Шишкин В. И. Енисейская губернская чека в 1920 г.: дела и нравы // Гуманитарные науки в Сибири. 1994. N2. С.47–54.
  73. ГАНО-П. Ф.1, оп.2, д.83, л.6.
  74. ГАНО-П. Ф.1, оп.2, д.412, л.11, 39, 42–43.
  75. Там же. Д.83, л.8–9.
  76. Там же. Д.412, л.13, 23, 27–28.
  77. ГАНО-П. Ф.1, оп.2, д.412, л.4–5, 34–36.
  78. Там же. Оп.1, д.85, л.72.
  79. Там же. Оп.1, д.84, л.1, 4; оп.2, д.32, л.38; д.58, л.78; оп.3, д.22, л.40, 54.
  80. ГАНО-П. Ф.1, оп.2, д.133, л.152. См. подробнее: Олех Г. Л. «Омское дело» 1922 г.: Хроника и смысл событий // Из истории общественных организаций Сибири. Межвуз. сб. науч. тр. Новосибирск: НГУ, 1993. С.145–157.
  81. ГАНО-П. Ф.1, оп.2, д.310, л.118; д.312, л.81–83, 87, 90–91.
  82. Там же. Д.312, л.82.
  83. Вероятно, о диктатуре, подобной кузнецкой, сообщал в августе 1921 г. в Сиббюро ЦК РКП(б) коммунист М. С. Мирошниченко. «…У нас здесь до сего времени, — писал он, — только кумовство, а ничто иное, и отчасти и карьеризм молодых выскочек и гастролеров, которым сказать партийную истину было нельзя, потому что было связано с риском попасть в подвал чека как контрреволюционеру».- ГАНО-П. Ф.1, оп.2, д.229, л.1.
  84. Там же. Д.387, л.36, 38; оп.3, д.44, л.32–33.
  85. ГАНО-П. Ф.1, оп.2, д.162, л.22–23.
  86. ГАНО-П. Ф.1, оп.2, д.454, л.2.
  87. См. напр.: «Предисловие» д.и.н., проф. А. С. Велидова ко 2-му изданию «Красной книги ВЧК». М.: Политиздат, 1989. Т.1. С.16–17.
  88. ГАНО-П. Ф.1, оп.2, д.85, л.3–4.
  89. Там же. Л.5.
  90. ГАНО-П. Ф.1, оп.2, д.429, л.1–2.
  91. Там же. Оп.1, д.840, л.50.
  92. Там же. Оп.2, д.437, л.1–2.
  93. ГАНО-П. Ф.1, оп.1, д.296, л.1.
Поделитесь ссылкой с друзьями:
Сервис комментариев работает на платформе Disqus

 
Вернуться к началу страницы  

Искать в журнале Искать в интернете
© «Сибирская Заимка», 1998–2012