Сибирская Заимка
Гражданская война в Сибири…
Мифологические рассказы о медведе…
   zaimka.ru / Архив 1998-2011 гг. / Власть и народ / …№2, 2000  

Спецпроекты:
Konkurs.Zaimka.Ru
Сообщество комьюнитиzaimka

Подписка на новости:
Сервис Subscribe.ru
[описание рассылки]

Кровные узы. РКП(б) и ЧК/ГПУ в первой половине 1920-х годов: механизм взаимоотношений.
Глава 1. Экстраординарные права комитетов РКП(б)

Олех Г. Л.

ВЕРСИЯ ДЛЯ ПЕЧАТИ

 Поделитесь с друзьями:

Работа выполнена при содействии
Института «Открытое общество»
(RSS OSSF, grant No.:293/1998).

Выберите главу:
Глава 1. Экстраординарные права комитетов РКП(б)
<<< Предисловие

Формирование механизма взаимоотношений Российской коммунистической партии (большевиков) и органов советской политической полиции (ЧК/ГПУ) продолжалось на всем протяжении гражданской войны и в целом завершилось к началу 1920-х годов. В последующий период совершенствовались и уточнялись отдельные блоки и звенья этого механизма при сохранении и развитии его, как целостной системы. В основе данного процесса лежал курс вождей РКП(б) на симбиоз партийного и государственного аппарата с безусловным доминированием первого. Ближайшим и неизбежным итогом такой политики стало превращение исполнительных учреждений партии в своего рода «внутреннюю пружину» функционирования всей государственной машины, а узловых элементов государственной машины — в неотъемлемую составную часть аппарата РКП(б).

Исходя из постулата о первичности партийного начала в советском государственном строительстве, руководство РКП(б) устанавливало юридические рамки и статус службы госбезопасности. Проект положения о чрезвычайных комиссиях вначале был заслушан и одобрен на заседании ЦК РКП(б) 25 октября 1918 г., а уже затем, после внесения в текст проекта редакционных поправок, передан в Президиум ВЦИК, где и получил официальное утверждение[1]. В течение трех лет этот документ определял внутренний распорядок репрессивных органов.

Сфера компетенции ЧК также очерчивалась решениями руководящих инстанций РКП(б). Проиллюстрируем это на примере наделения Всероссийской чрезвычайной комиссии правом вынесения и приведения в исполнение высшей меры наказания. Смертная казнь применялась Советским правительством с первых месяцев его существования, формально зафиксированная в 8-й статье декрета Совнаркома от 21 февраля 1918 г. Однако полной юридической ясности документ не давал, оставляя широкий простор для произвольных толкований, а, стало быть, и злоупотреблений властью. К концу 1918 г. массовые расстрелы, практикуемые ЧК, стали настолько распространенным явлением, что начали вызывать ропот даже в коммунистических рядах. Понадобилось вмешательство ЦК РКП(б), который на заседании 4 февраля 1919 г. образовал комиссию (И. В. Сталин, Л. Б. Каменев, Ф. Э. Дзержинский) для подготовки положения, сужавшего объем полномочий ВЧК в области внесудебной расправы. 17 февраля ВЦИК, заслушав предложения комиссии ЦК, постановил оставить за ВЧК право вынесения смертных приговоров только в местностях, объявленных на военном положении. Но едва минуло четыре месяца, и ЦК РКП(б), под давлением неблагоприятно складывающейся внутренней обстановки, вернулся к прежнему порядку вещей, приняв 15 июня 1919 г. проект декрета о расширении «расстрельного» права ВЧК. 20 июня ВЦИК послушно утвердил «рекомендованный» декрет[2].

Репрессивная машина быстро набрала прежние обороты, возобновив «красный террор» с ужасающим размахом. Вновь возникла потребность в погашении скорости усиленно вращавшегося вала кровавой мясорубки. По решению Политбюро ЦК от 13 января 1920 г. была избрана комиссия в составе Л. Б. Каменева, Л. Д. Троцкого и Ф. Э. Дзержинского для выработки текста постановления о приостановке с 1 февраля применения высшей меры наказания органами ВЧК и о передаче всех дел, по которым могло грозить такое наказание, в революционные трибуналы. 17 января ВЦИК и Совнарком санкционировали подготовленное постановление, фактически восстановив действие декрета от 17 февраля 1919 г.[3].

Тем не менее, ситуация в принципиальном плане не изменилась — маховик репрессий продолжал раскручиваться с исключительной быстротой, и экзекуции по-прежнему носили массовый характер. Во многом это было связано с тем, что само советское политическое руководство в условиях ожесточенной гражданской войны сквозь пальцы смотрело на реставрацию чекистами неограниченного права на внесудебную расправу. Так или иначе, в дело снова вмешался ЦК РКП(б). Пленум Центрального Комитета 26 января 1921 г. создал еще одну, третью по счету, комиссию ( А. И. Рыков, Д. И. Курский, Ф. Э. Дзержинский ) для рассмотрения вопроса о применении смертной казни учреждениями ВЧК[4]. В конечном итоге сначала в партийном, а потом в советском порядке было установлено, что чрезвычайные комиссии вправе приводить в исполнение расстрелы лишь при наличии военного положения в данной местности и в отношении лиц, осужденных по какой-либо из трех категорий преступлений : шпионаж, бандитизм, контрреволюционное восстание.

Прекращение боевых действий и переход к нэпу побудили лидеров РКП(б) вернуться к проблеме статуса и полномочий ВЧК. 1 декабря 1921 г. В. И. Ленин сделал набросок проекта постановления Политбюро ЦК РКП(б) о Всероссийской чрезвычайной комиссии, в котором, в частности, предложил изменить название и уточнить сферу компетенции «чрезвычайки»[5].Учитывая ленинские пожелания, Политбюро 2 февраля 1922 г. постановило упразднить ВЧК и создать Государственное политическое управление при НКВД, что и было подтверждено декретом ВЦИК от 6 февраля[6]. Провинциальные партийные наместничества приняли указание «сверху» к неуклонному исполнению. 14 февраля 1922 г. Сибирское бюро ЦК РКП(б), изучив декрет ВЦИК, дало задание начальнику Полномочного представительства (ПП) ВЧК по Сибири И. П. Павлуновскому подготовить инструкцию об уездных уполномоченных губернских отделов (ГО) ГПУ[7].

Заметим, что не только центральные, но и периферийные партийные ведомства время от времени выступали инициаторами тех или иных структурных реорганизаций ЧК/ГПУ, главной целью которых было повышение эффективности работы политической полиции. Так, в сентябре 1920 г. пленум, а в апреле, августе и декабре 1921 г. президиум Иркутского губкома РКП(б) высказались за слияние с губернским аппаратом ЧК особого отдела (ОО) 5-й армии РККА и отделения линейной транспортной чрезвычайной комиссии (ОЛТ ЧК) с последующим сокращением непомерно выросшей численности персонала, которая в этих трех, вместе взятых, учреждениях, занятых практически одним и тем же делом, достигла 1700 человек[8]. Мы не располагаем данными, говорящими о том, что инициатива Иркутского губкома нашла понимание и поддержку в вышестоящих инстанциях (нам лишь известно о том, что 18 ноября 1921 г. Политбюро ЦК РКП(б) образовало свою комиссию по сокращению штатов ВЧК[9]), но сам факт такого почина ясно показывает особую роль партийного аппарата в обустройстве жизни службы государственной безопасности.

Рычаги управления органами политической полиции находились непосредственно в руках большевистской правящей элиты, входившей в состав президиумов (бюро) и «рабочих троек» (секретариатов) партийных комитетов всех уровней — от ЦК до укомов и райкомов включительно. При этом с понижением уровня сужался, по закону иерархических систем, круг компетенции партийных функционеров, но модель взаимоотношений с карательными органами стабильно воспроизводилась на всех «этажах» сверху донизу.

Руководство со стороны президиумов (бюро) и «рабочих троек» (секретариатов) парткомов работой ЧК/ГПУ носило всеобъемлющий характер. Прежде всего оно выражалось в директивных указаниях, обязательных для исполнения всеми структурными подразделениями службы госбезопасности. Партийные функционеры определяли основные направления деятельности чекистов, способы достижения поставленных задач, конкретных исполнителей, сроки и формы отчетности о проведенных мероприятиях. Они координировали акции общегосударственного, областных, губернских, уездных аппаратов политической полиции, а также налаживали тесное взаимодействие между перечисленными структурами и партийными организациями в центре и на местах. Можно с полным основанием утверждать, что, наряду с общеполитическим руководством, партийными инстанциями осуществлялось и текущее, напоминающее ведомственное, управление карательными органами.

Не вдаваясь в подробное рассмотрение обширного сюжета о борьбе коммунистической государственной машины против политической оппозиции, остановимся на интересующем нас вопросе о директивном доминировании партийной олигархии над органами ЧК/ГПУ. Наличие этого феномена отчетливо прослеживается по партийным документам исследуемого периода. Политбюро ЦК РКП(б) на своих заседаниях 1920–1921 гг. по мере необходимости определяло и формулировало линию поведения карательных учреждений в отношении антибольшевистских сил[10]. Среди прочих выделим заседание Политбюро 4 июня 1921 г., постановившее «дать ВЧК директиву усилить борьбу против меньшевиков ввиду усиления их контрреволюционной деятельности». Руководствуясь этой установкой, Секретный отдел ВЧК 25 и 30 июня 1921 г. направил телеграммы местным чрезвычайным комиссиям с требованием обратить внимание на подпольную антисоветскую деятельность членов партий меньшевиков и правых эсеров[11].

Новый импульс фронтальному наступлению властей на оппозиционные элементы последовал в начале 1922 г. Не без мощного нажима В. И. Ленина, настаивавшего на ужесточении репрессий против умеренных социалистов[12] , 22 марта 1922 г. в адрес губернских комитетов РКП(б) и губотделов (ГО) ГПУ была отправлена шифротелеграмма секретаря ЦК РКП(б) В. М. Молотова. В ней предлагалось взять на учет и под неослабное наблюдение эсеров и меньшевиков в торговых, кооперативных и хозяйственных учреждениях[13]. Вскоре от слежки перешли к устранению нелояльных лиц. Телеграмма от 10 августа 1922 г. за подписями заместителя начальника Секретно-оперативного управления ГПУ. Г. Ягоды и начальника Секретного отдела ГПУ. Т. П. Самсонова требовала недопущения правых эсеров на транспорт[14], а телеграмма от 11 августа того же года, завизированная заместителем председателя Госполитуправления Республики И. С. Уншлихтом и уже упомянутым Самсоновым, приказывала губотделам ГПУ: «немедленно произвести ликвидацию всех активных эсеров вашего района»; «вместо подлежащих изъятию через губкомы и губисполкомы подготовить соответствующих заместителей, дабы не создать осложнений в работе совучреждений»; «в случае установленной активности эсеров рабочих физического труда ликвидацию производить с согласия губкома»; «дела арестованных закончить в двухнедельный срок»[15].

25 и 26 августа последовали еще две депеши. На сей раз речь шла о проведении вплоть до конца 1922 г. систематических «операций» по «изъятию» правых эсеров с железнодорожного и водного транспорта. «Активных» деятелей оппозиции надлежало передать ревтрибуналам, «малоактивных» — направить в ссылку, «подозрительных» — устранить с транспорта «за сокращением штата»[16] С 16 августа подобная операция по «нейтрализации» организаций и отдельных членов Партии социалистов-революционеров (ПСР) развернулась на территории Сибири. В Новониколаевской губернии аресту подверглось 20, в Алтайской — 17 эсеров[17]. На закрытом заседании президиума Иркутского губкома РКП(б) 10 ноября 1922 г. были утверждены представленные ГО ГПУ списки высылаемых за пределы губернии в административном порядке 29 эсеров и 6 меньшевиков[18].

В конце октября 1922 г. стали создаваться специальные «тройки» для выявления «неблагонадежного элемента» на транспорте, а 28 декабря Сиббюро ЦК РКП(б) отдало указание губкомам приступить к организации троек по чистке кооперации под председательством членов президиумов губернских комитетов РКП(б) и с участием представителей Госполитуправления и кооперативных комиссий[19].

На Алтае такая кооперативная тройка была сформирована 2 января 1923 г. Уже через несколько дней после своего появления на свет, 11 января, она постановила «изъять» из местной кооперации 6 человек: 2-х эсеров, 3-х меньшевиков и «одного неизвестной партийности»; в отношении остальных губотделу ГПУ «подготовить соответствующие материалы»[20]. 12 января комиссия по чистке кооперативных органов возникла в Иркутске, примерно тогда же — в остальных губернских центрах Сибири[21]

ЦК и местные парткомы плотно курировали работу чекистов. На заседаниях президиумов комитетов РКП(б) заслушивалась информация о ходе мероприятий по удалению из предприятий, учреждений, с транспорта антибольшевистских элементов[22]

Оказывалась и посильная помощь. Так, на закрытом заседании Минусинского укома РКП(б) 28 сентября 1922 г., после доклада уполномоченного Енисейского ГО ГПУ Пакална о производстве обысков на квартирах и рабочих местах активных эсеров и меньшевиков, было принято решение: «1.Обыски санкционировать. 2.Предложить учет. ст. п/о (учетно-статистическому подотделу. — Г.О.) укома выделить 60 товарищей для производства обысков, из которых 35 чел. умеющих составлять протоколы при производстве обысков»[23].

Волна репрессий развивалась по восходящей линии. 4 июня 1923 г. вышел секретный циркуляр ЦК РКП(б) «О мерах борьбы с меньшевиками». Документ требовал «вырвать с корнем меньшевистские связи в рабочем классе, окончательно дезорганизовать и разбить партию меньшевиков, совершенно дискредитировать ее перед рабочим классом и уничтожить всякую возможность меньшевистского влияния на него в будущем». В циркуляре ставилась задача полного изгнания меньшевиков из общественных организаций, научных и учебных заведений, различных предприятий и ведомств с категорическим воспрещением последующего восстановления на работе. «…По линии ГПУ, — говорилось в циркуляре, — даны специальные инструкции на предмет борьбы с меньшевиками. Партийным комитетам предлагается обратить особое внимание на неукоснительное проведение этих директив и оказать всяческое содействие органам ГПУ в деле такого проведения»[24]. На основании данного распоряжения ЦК в губерниях взялись за формирование комиссий по борьбе с меньшевиками, куда вошли секретари губкомов, председатели губернских контрольных комиссий (губКК) и начальники губотделов ГПУ, а также комиссий для предварительного рассмотрения вопросов об увольняемых из соваппаратов по указанию ГПУ в составе представителей губернских комитетов РКП(б), губернских советов профессиональных союзов (ГСПС) и ГО ГПУ[25]

Итогом деятельности вышеупомянутых комиссий было удаление из учреждений и с предприятий сотен специалистов, имевших несчастье в свое время состоять в рядах меньшевистской партии. Руководителям этих учреждений рассылались стандартные предписания, подобные тому, которое мы отыскали в делопроизводстве Алтайского губкома РКП(б): «Во исполнение постановления бюро Алтгубкома РКП от 16 августа с.г. (1923. — Г.О.) за N… предлагается Вам по получении сего снять с работы сотрудника вверенного Вам учреждения……..(имярек)……….. и об исполнении сего донести губкому»[26].

Осенью 1923 г. парткомы по заданию центра и в согласии с учреждениями политической полиции приступили к проведению показательных конференций бывших эсеров, на которых социалисты-революционеры публично каялись в оппозиционности советскому режиму и объявляли о самороспуске своих организаций. ЦК РКП(б) еще в конце июня разрешил Петроградскому губкому провести совещание бывших членов ПСР под надзором ГПУ[27]. 15 сентября 1923 г. Сиббюро ЦК РКП(б) санкционировало проведение таких конференций на подведомственной ему территории, для чего предложило губкомам выделить делегатов в специальные комиссии, которые бы контролировали «всю подготовительную… работу», «дабы не было промахов»[28]. Губернские комитеты повиновались, поручив губотделам ГПУ составить и представить на утверждение сценарии эсеровских конференций[29].

Чистка советских учреждений, будучи неотъемлемой составной частью похода большевиков против умеренных социалистов, имела своей целью тотальное очищение государственных структур от лиц, чем-либо не устраивавших коммунистическую олигархию. Поэтому означенная процедура практиковалась постоянно, а не только в период вышеописанной кампании, производилась повсеместно и принимала разнообразные формы. Чаще всего это было устранение так называемых «контрреволюционных элементов» из советских и хозяйственных органов. Например, Иркутский губком РКП(б) 30 июля 1920 г. дал указание губернской «чрезвычайке» «изъять» данную категорию служащих из совучреждений в месячный срок[30]. Подобным же образом поступали и другие комитеты[31]. Так, Алтайское губбюро РКП(б) 1 марта 1920 г., после доклада комиссии по проверке совслужащих, вручила данной комиссии право собирать сведения для передачи в губЧК. Кроме того, комиссии было предложено распределить всех «внушающих подозрение» на 3 категории: «подлежащих 1)арестованию, 2)увольнению, 3)взятию на заметку». В полном соответствии с указанием партаппарата, комиссия передала в губЧК материалы на 17 служащих, из которых трое были подвергнуты аресту[32].

Ориентировочно в первой половине 1922 г. в Кузнецком угольном бассейне трудилась комиссия в составе заведующего учетно-статистическим подотделом Сиббюро ЦК РКП(б), управляющего Кузбассом и двух высокопоставленных сотрудников ПП ГПУ по Сибири, проводившая «фильтрацию» местного управленческого и технического персонала. Интересны формулировки причин увольнения, которые зафиксированы в протоколе комиссии и сохранены нами в первозданном виде: уволить — коммерческого агента Н. П. Яненко «как небрежно относящегося ко своим служебным обязанностям и за пьянство», информатора М. Петрову «как разлагающую сотрудников своими провокационными сплетнями, происходя из зажиточной семьи и нелояльно относящейся к Советвласти», журналиста (то есть канцеляриста) С. А. Щербакова « как недовольного, небольшого хозяйчика Советвластью за проводимые ею различного рода налогов», заведующего общим подотделом Л. В. Дивногорского «как спекулятивного элемента», делопроизводителя Н. Х. Бабинцева как неблагонадежного элемента (быв. белый офицер-ижевец)". Сиббюро ЦК РКП(б) утвердило все увольнения[33].

Вариантом «санации» советского аппарата являлись кампании борьбы с волокитой и мздоимством чиновничества. Согласно циркуляру ЦК РКП(б) от 30 ноября 1922 г. при всех губкомах выделялись специальные уполномоченные по борьбе со взяточничеством, опиравшиеся в своей деятельности на экономические отделы ГО ГПУ[34]. Вместе с тем, широкое распространение получили инициативные действия как отдельных коммунистов, так и партийных учреждений — райкомов, укомов, ячеек по выявлению чиновников-взяточников с помощью умышленной дачи взятки. Дабы пресечь эту самодеятельность, повлекшую за собой осложнение работы политической полиции и целый ряд скандальных ситуаций, губернские комитеты сделали циркулярные предостережения чересчур ретивым партийцам. В частности, Иркутский губком 17 октября 1922 г. рекомендовал членам партии отказаться от подобных акций, для которых «существуют специальные органы, как ГПУ и уголовный розыск, и только в крайнем случае оказывать указанным органам помощь, когда они не могут справиться своим аппаратом или когда им удобнее действовать через постороннее лицо, а не через своего сотрудника». Арест не уполномоченного соответствующими органами «взяткодателя», предупредил губком, может привести к наказанию в виде лишения свободы на срок до трех лет[35].

В целях недопущения обратного приема уволенных по чистке, а также для проверки вновь принимаемых на службу с конца 1923 г. устанавливался порядок, по которому заведующие отделами учреждений в течение двух недель с момента поступления заявления о приеме на работу от соискателя вакансии были обязаны заручиться отзывом от местного ГО ГПУ. При этом запросы сохранялись в полной тайне, а вся переписка по личному составу проходила по секретным журналам и только через членов РКП(б)[36]. Стандартная форма справки о благонадежности выглядела следующим образом: «Сообщаем, что к приему на службу т. (имярек) во вверенный Вам аппарат препятствий со стороны ГО ГПУ не встречается».

Советская высшая школа также не избежала политики «оздоровления», проводившейся партийно-чекистскими органами в первой половине 1920-х гг. Политбюро ЦК РКП(б) 4 июня 1921 г. постановило создать комиссию (от ВЧК — И. С. Уншлихт или В. Р. Менжинский, от Народного комиссариата просвещения — Е. А. Преображенский, от ЦК — В. М. Михайлов), в задачу которой входил сбор материала о «контрреволюционных буржуазных элементах» в студенчестве и разработка комплекса мер систематической борьбы с ними[37]. Сиббюро ЦК РКП(б) позаботилось о создании такой комиссии еще раньше, 22 марта 1921 г., поручив ей наметить план регистрации студентов высших учебных заведений «в целях уловления белогвардейщины»[38]. Местные органы ЧК усердно приступили к реализации этого замысла.

Как на яркий пример чекистского рвения в исполнении партийных директив сошлемся на намерение Полномочного представительства ВЧК по Сибири обязать всех преподавателей и курсантов сибирской Высшей военной школы (ВВШ) заполнить анкеты, предназначенные для лиц, служивших в белой армии. В анкете, в частности, содержались такие пункты: «Причина, побудившая служить в белой армии», «Участие в боях против Красной армии, где и когда», «Была ли часть, в коей служил, на подавлении восстаний, где и когда», «Родственники, служившие в белой армии (указать, где находятся)» и т.д.

Крайне возмущенный таким анкетированием, военный комиссар ВВШ. А. Кучкин 19 апреля 1921 г. обратился с заявлением в Сибирское бюро ЦК РКП(б), где сообщил, что в школе находится 80–90% курсантов, не служивших в белой армии, но и они обязаны заполнить анкету, тратя время и бумагу, подыскивая поручителей. «Я считаю это проявлением или высшей формы бюрократизма,- резюмировал А. Кучкин,- или халатного отношения, граничащего с преступлением, к делу», а потому просил бы Сиббюро ЦК «соответствующим образом реагировать на членов РКП в Сибчека»[39]. Управление делами Сибирского бюро ЦК РКП(б) немедленно отозвалось на этот протест телеграммой в адрес Кучкина, потребовав безоговорочно подчиниться распоряжениям ВЧК. Незадачливый военком уже на следующий день, 20 апреля, направил Сибирскому партцентру еще одно послание, в котором, «ввиду информации и разъяснений, сделанных…зам(естителем( т. Павлуновского (т. Ошмариным)», просил считать предыдущее заявление ошибкой[40].

По всей вероятности, чистка вузов, как и все другие кампании, в известный момент достигнув апогея, затем постепенно ослабевала, с тем чтобы через какое-то время возобновиться с прежним размахом. В Сибири к вопросу о политическом состоянии региональной высшей школы вернулись в конце 1922 г., по получении из Москвы циркуляра ГПУ об «освобождении» университетов от бывших белых офицеров. На закрытом заседании 19 декабря, заслушав доклад руководителей Сибирского отдела народного образования (Сибнаробраза) и ПП ГПУ по Сибири о ситуации в студенческой среде, Сиббюро ЦК РКП(б) решило возобновить деятельность объединенной комиссии, предложив ей в двухмесячный срок проверить состав студентов томских вузов, «изъяв оттуда постепенно всех активных бывших офицеров и юнкеров белой армии»; кроме того, комиссии надлежало пересмотреть профессорский корпус и подготовить список подлежащих «изъятию и замещению»[41] .

По распоряжению Сиббюро ЦК в феврале 1923 г. в Томск на место начальника ГО ГПУ был командирован для проведения вышеупомянутой акции М. А. Филатов, который до этого занимал должность начальника Новониколаевского ГО ГПУ. Мотивом перемещения, объяснял Учетно-распределительному отделу ЦК РКП(б) заместитель заведующего орготделом Сиббюро Петропавловский, было то, что «в г. Томске как в университетском городе требуется более развитой товарищ»[42].

С приездом Филатова работа по регистрации и отсеву «неблагонадежных элементов» закипела. Очевидно, «развитой товарищ» показал такие образцы махровой полицейщины, что вызвал резкое негодование среди учащихся. Во всяком случае, в марте 1923 г. произошло открытое выступление томских студентов против творимого произвола, однако, по ходатайству ПП ГПУ по Сибири и постановлению Сиббюро ЦК к наиболее активным участникам этого выступления была применена высылка в административном порядке. Тогда же был ликвидирован Центральный демократический студенческий комитет, лидеры которого также подверглись высылке[43].

Тем не менее, чрезмерность принятых драконовских мер оказалась настолько очевидна, что даже Томский губком РКП(б), констатируя наличие в вузах города «нервной обстановки», вынужден был одернуть Филатова, порекомендовав ему относиться к заявлениям «неблагонадежных элементов» «более внимательно»[44]. В апреле 1923 г. по почину Сибнаробраза и с согласия Сиббюро ЦК была учреждена Сибирская комиссия для рассмотрения жалоб на неправильные действия местных комиссий по проверке бывших белых офицеров, обучающихся в высших учебных заведениях[45]. На известных нам четырех заседаниях данной комиссии в июне-августе 1923 г. было изучено 226 жалоб исключенных из вузов в ходе чистки студентов. После ознакомления с обстоятельствами исключений, члены Сибкомиссии постановили: «восстановить в правах студента» — 10 чел., «условно восстановить в правах студента до разрешения вопроса о снятии с особого учета» — 13 чел.; апелляции остальных 203 чел. оставить без последствий[46].

Кроме Томска, в течение 1923 г. комиссии по «очистке» вузов в составе представителей губкомов, губОНО и ГО ГПУ, трудились в Иркутске и Красноярске [47].

Четкие следы директивного доминирования партийной олигархии обнаруживаются и в документах, касающихся «нейтрализации» церковной оппозиции. Отдельные упоминания о борьбе с сектантством, всегда вызывавшим большие подозрения у советского режима, относятся к концу 1920 г. Так, Алтайский губком РКП(б) 28 ноября издал секретный циркуляр о необходимости пресечения движения евангелистов и адвентистов, руководствуясь которым, Змеиногорский уком РКП(б) 7 декабря постановил затребовать от волостных партийных бюро списки организаций сектантов, а политбюро (уездные подразделения ЧК до начала 1922 г.) — «организаторов изъять с мест по выяснении»[48].

Весной 1922 г. начинается кампания по изъятию церковных ценностей, которая, по официальной версии, являлась частью акции по сбору средств в пользу голодающих. 4 апреля Сиббюро ЦК РКП(б) приняло решение организовать, для общего руководства этой работой, секретные Сибирскую и губернские тройки под эгидой парткомов и с участием губотделов ГПУ. Уполномоченным по ведению церковной политики в Сибири Сиббюро 4 мая 1922 г. назначило И. П. Павлуновского[49].

В связи с процессом по делу об антисоветской деятельности патриарха Русской православной церкви Тихона Сибирский партийный центр 14 марта 1923 г., в соответствии с телеграммой ЦК РКП(б) от 11 марта, обязал губкомы провести широкую агитационную кампанию, а И. П. Павлуновского — «дать директивы по своей линии»[50]. О том, какого свойства могли быть эти директивы, узнаем из решения закрытого заседания бюро Алтайского губкома РКП(б), состоявшегося того же 14 марта. Члены бюро дали указание начальнику ГО ГПУ «добиться осуждения со стороны духовенства контрреволюционных действий патриарха Тихона»[51].

Хотя способы привлечения священнослужителей на сторону Советской власти в документе не оговаривались, мы имеем возможность предположить, как это делалось. Некоторый свет на технологию вербовки церковного клира проливает заключение от 10 декабря 1923 г. по делу N290/1112, присланному из Енисейского ГО ГПУ в Секретный отдел (СО) ПП ГПУ по Сибири. Дело было возбуждено в отношении священника А. И. Воскресенского по обвинению его в «распространении ложных слухов с целью подрыва авторитета органов ГПУ». «Ложные слухи» заключались в том, что Воскресенский в частных разговорах утверждал, будто ГПУ «хочет…заставить молиться Богу за врагов церкви, т.е. Соввласть», а он, Воскресенский, «молится и будет молиться за патриарха Тихона». «Принимая во внимание, — указывал в „Заключении“ уполномоченный СО ПП ГПУ по Сибири П. М. Кузьмин, — что имеющийся в деле обвинительный материал не может служить для предания суду Воскресенского, но устанавливает, что он является элементом общественно-опасным — ПОЛАГАЛ БЫ: …дело N290/1112 выслать в СО ОГПУ на предмет возбуждения ходатайства перед особой Комиссией при НКВД о высылке Воскресенского из пределов Енисейской губернии без права въезда в таковую»[52].

С середины 1923 г. в коммунистической церковной политике произошла тактическая корректировка. 16 июля Сиббюро ЦК РКП(б) выпустило секретный циркуляр, в котором настаивало на прекращении репрессий в отношении сектантских организаций и рекомендовало «не препятствовать регистрации сектантских общин, давая возможность им легализоваться, чтобы они находились в поле нашего зрения». Центр внимания парторганизаций и органов ГПУ следовало теперь переместить на внутреннее разложение общин, подрыв их идейного влияния, «раздробление на отдельные группы и обострение внутренней борьбы в самом сектантстве»[53]. Конференция начальников ГО ГПУ, линейных отделений Окружного транспортного отдела (ЛООКТО) ГПУ, особых отделов (ОО) и отделений ГПУ по Сибири 20 июля 1923 г. подтвердило свое согласие с тем, что «политика репрессий к сектам недопустима»[54]. В то же время чекисты должны были принять к сведению и исполнению мнение Сиббюро, согласно которому строительство альтернативной просоветской «Живой Церкви» оказывалось «нецелесообразным», отвлекающим силы от борьбы с сектантством[55].

Отказ от текущего строительства «Живой Церкви» отнюдь не означал отказа от самой идеи формирования советизированной церковной иерархии и тем более оставления на поругание врагов уже существовавших «живоцерковных» организаций. Так, на заседании президиума Иркутского губкома РКП(б) 26 августа 1923 г. слушался вопрос «О поведении попов и монархистов на общих собраниях верующих». Выяснилось, что лица, обозначенные в повестке дня как «попы и монархисты», на этих собраниях во всеуслышание заявляют, что «Живая Церковь» есть вымысел большевиков, что они не могут признать Советскую власть властью от Бога и по адресу власти «отпускают эпитеты: „сволочь“, „мерзавцы“ и проч.». Заседание постановило: «Считать необходимым произвести изъятие всего черносотенного элемента, как духовенства, так и мирян; в первую очередь выступающих на собраниях»[56]. Тот же президиум губкома в ноябре 1923 г., выслушав доклад представителя ГПУ о группе тихоновцев в количестве 5 чел., которые письменно отказались признать управление «Живой Церкви» и призвали живоцерковников признать главой Русской Православной Церкви патриарха Тихона, квалифицировал действия группы тихоновцев как контрреволюционные и предложил членов группы «подвергнуть заключению при ГПУ»[57].

Согласуя свою тактическую платформу с позицией в церковном вопросе Сибирского бюро ЦК РКП(б), ПП ГПУ по Сибири 28 июня и 1 августа 1923 г. направило всем начальникам сибирских губотделов ГПУ совершенно секретные почто-телеграммы. Документы, в частности, предусматривали «постановку самого серьезного осведомления» через вербовку доносчиков не только в верхушечных слоях верующих, но и в низовых сектантских ячейках. В отношении ведущих контрреволюционную агитацию проповедников предлагалось принимать «соответствующие меры». Кроме того, предписывалось установить «тщательную и осторожную перлюстрацию корреспонденции всех общин и их руководителей», а также взять сектантов на учет. В целом же рекомендовалось «быть крайне осторожными, соблюдая известный такт в подходе к сектантству, отнюдь не загоняя последнее в подполье, как это имеет место»[58].

Какого рода «тактичность» требовалась чекистам в отношениях с верующими, наглядно продемонстрировал президиум Минусинского укома РКП(б). На одном из своих заседаний он дал распоряжение уполномоченному ГО ГПУ после проведения санкционированного диспута на религиозную тему, на котором была «гарантирована свобода слова и неприкосновенность личности всем желающим выступать», незамедлительно «приступить к проведению в жизнь решительных мер»[59].

На местах в конце октября 1923 г. стали создаваться комиссии по «изучению» сектантского движения в губерниях (в откровенной партийной лексике — тройки по борьбе с сектантством). Их членами становились представители парткома, исполкома и ГО ГПУ[60]. Примером инструкции для такой комиссии может служить постановление, подготовленное в агитационно-пропагандистском отделе Енисейского губернского комитета РКП(б). «Заседания тройки, — указывалось в постановлении, — проводятся по мере надобности, но не реже одного раза в месяц. Вся работа тройки проводится аппаратом ГПУ и агитпропа губкома». На представителя губотдела Госполитуправления возлагалась «разработка материалов организационного характера и их подготовка для комиссии в целом», на заведующего агитпропом — агитационно-пропагандистских материалов и мероприятий, на представителя губисполкома — административный надзор, связь с прокуратурой, контроль за судебными органами. По организационной линии имелось в виду собрать все сведения о сектантстве в губернии, разработать схему организаций сектантского движения, отобрать факты, дискредитирующие верующих, установить порядок информации Сиббюро ЦК РКП(б) и уездных парткомитетов, сформировать план согласованной работы укомов РКП(б) и уполномоченных ГО ГПУ[61] .

Директивное главенство партийной элиты над службами политической полиции нашло свое выражение и в инспирировании ряда «о б р а з ц о в ы х», по выражению В. И. Ленина[62], судебных процессов против подлинных или мнимых противников Советской власти. В их числе могут быть названы судебные разбирательства по делам группы членов ЦК ПСР летом 1922 г., «Казачьей рады» летом-осенью 1922 г., Незнамовско-Базаровской контрреволюционной организации весной 1923 г., уже упоминавшегося патриарха Тихона летом 1923 г., Киевского областного центра действий весной 1924 г. и др. Все эти неправедные судилища, основанные на сфабрикованном следствием материале, преследовали сугубо политические цели и, вместо выяснения истины, были изначально сориентированы на ее сокрытие.

Оставаясь в границах избранной нами темы и не желая перегружать повествования избыточной фактологией, кратко остановимся на скрытых от постороннего глаза внутренних пружинах одного лишь Незнамовско-Базаровского дела, тем более что в публикациях последнего времени это историческое событие никак не затрагивалось.

Прежде всего отметим глубокую обоюдную заинтересованность провинциального партийного и чекистского руководства в «обнаружении и разоблачении» контрреволюционного подполья. Это и неудивительно — проведение такой акции давало прекрасную возможность решить одновременно две задачи: превентивно устрашить уцелевшую оппозицию в Сибири и получить благодарность центра за ревностное исполнение службы. Очевидно, мысль поставить громкий судебный спектакль первоначально зародилась в недрах сибирского ГПУ, которому как нельзя кстати летом 1922 г. подвернулась под руку небольшая группка политических авантюристов во главе с Незнамовым и Базаровым, не имевшая ни ясной цели, ни средств, ни организации, но зато ловко пускавшая пыль в глаза доверчивой публике. Грозные речи кукольных «заговорщиков», многозначительные намеки и умолчания вовлекли в их тенета немало простодушных обывателей. Задача Госполитуправления свелась лишь к «изъятию» «злостных подстрекателей» и всех когда-либо соприкасавшихся с ними лиц, — а таковых оказалось около 200 чел. (по других сведениям — до 500 чел.), — и приготовлению правдоподобной легенды о разветвленном вооруженном заговоре, угрожающем устоям Советской власти. В течение примерно полугода в стенах губотделов и ПП ГПУ по Сибири был состряпан незатейливый сценарий и распределены роли в предстоящем судебном фарсе.

Читать дальше >>>

Поделитесь ссылкой с друзьями:
Сервис комментариев работает на платформе Disqus

 
Вернуться к началу страницы  

Искать в журнале Искать в интернете
© «Сибирская Заимка», 1998–2012